Чтение онлайн

Кирилл. Лера. Данила.

На Кирилле — с тем прищуром, который не удавалось расшифровать. Интерес? Подозрение? Признание? Всё сразу?

На Лере — с уважением. Холодным, дистанцированным, как у полководца, который оценивает чужую армию. «Ледовские вырастили хороший клинок», — читалось в этом взгляде. — «Посмотрим, в чьих руках он окажется».

На Даниле — ничего. Пустой взгляд. Не презрение, не разочарование — отсутствие. Волков-старший смотрел на сына так, как смотрят на мебель. Стул стоит, стул выполняет функцию. Зачем на него смотреть?

И Данила — чувствовал. Кирилл видел это — по напряжённой спине, по белым костяшкам, по жилке на виске, которая пульсировала неровно, рвано, как сбоящий механизм. Данила сидел в первом ряду, в метре от отца, и был для него невидим.

Восемнадцать лет. Восемнадцать лет рядом с человеком, для которого ты — стул.

Встреча закончилась. Волков-старший встал — одним движением, без усилия, как поднимается столб пламени. Кивнул Корнееву — коротко, сухо. Корнеев кивнул в ответ. Два кивка, в которых уместилось больше, чем в сорока минутах светской беседы.

Курсанты потянулись к выходу. Кирилл — в потоке, не первый, не последний. Обычный, серый, незаметный. Прошёл мимо Данилы — тот стоял у кресла отца, руки по швам, взгляд — в пол.

Не подошёл. Не кивнул. При отце — нельзя. Любое внимание, любой жест в сторону «безродного» будет замечен, интерпретирован, наказан.

Данила знает. Я знаю, что Данила знает. Так что — мимо. Молча.

Кирилл вышел в коридор. Свернул к лестнице. И — остановился.

Потому что кабинет 307 — кабинет Корнеева — был через стену от зала 104. Через стену, которая гасила звук для обычного слуха. Но не для Ядра, усиленного до чувствительности Бури.

Кирилл прижался спиной к стене. Закрыл глаза. Ядро — импульс, тонкий, направленный. Не сканирование — усиление слуха. Техника из прошлой жизни, мастер Ро называл её «ухо мыши»: сфокусировать Ядро в слуховых нервах, отфильтровать шум, вытянуть один голос из десятка. Ранг — Буря, минимум.

Риск — да. Если кто-то рядом почувствует всплеск — вопросы. Но коридор пуст, курсанты ушли, Корнеев — в зале.

Кирилл потянулся.

Стена стала тонкой, как бумага. Звуки хлынули — шум вентиляции, далёкие шаги, гул труб. И — голоса. Два.

Первый — Волков-старший. Низкий, ровный, с тем густым гудением, которое Столпы не могут убрать из голоса, — собственное Ядро резонирует с голосовыми связками, добавляет обертон.

Второй — Данила. Тише, выше, с рваным ритмом. Нервничает.

— …в целом — приемлемый набор, — говорил Волков-старший. — Ледовская — сильная. Златова — скрытная, надо присмотреться. Черновские — слабее, чем в прошлом году. После того, как их мальчишку уложили на арене — репутация просела.

— Артём сам нарвался, — голос Данилы. Тихий, но — с нажимом. Маленький нажим, едва заметный. Но — был.

— Мне неинтересно, кто нарвался. — Волков-старший. Без раздражения, без повышения тона. Просто — отсечение. Как нож по верёвке. — Мне интересно другое. Этот безродный. Безродный Кирилл.

Пауза. Кирилл не дышал. Буквально — задержал дыхание, чтобы ни один звук не помешал.

— Я изучил запись его боя с Черновым, — продолжил Волков. — Дважды. — Ещё пауза. — Одиннадцать секунд он уклонялся. Девять атак — три тройки. Ни одного ответного удара. А потом — один. Точно в провал. Печень. Нокаут.

— Он — хороший боец, — сказал Данила.

— Он — не «хороший боец», — голос Волкова стал тяжелее. Не громче — тяжелее, как будто каждое слово набрало вес. — Хороший боец побеждает силой или скоростью. Этот мальчик — прочитал Чернова. За одиннадцать секунд вычленил паттерн, нашёл слепое пятно и использовал. Это — не Пламя. Пламя не умеет так.

Тишина. Три секунды.

— Но главное — не бой, — продолжил Волков. — Главное — как он сидел в зале. Двадцать пять курсантов. Двадцать четыре из них потели, дрожали, прятали глаза. Нормальная реакция на давление Столпа. Физиология, рефлексы, инстинкт.

Пауза.

— Он — не потел. Пульс — ровный. Зрачки — стабильные. Руки — расслаблены. Когда я смотрел на него — семь секунд — он выдержал мой взгляд. Спокойно. Без усилия. Без той натужности, которая бывает у людей, которые изо всех сил стараются не показать страх. У него — не было страха.

Ещё пауза. Длиннее.

— Есть только два типа людей, которые не боятся Столпа. Другие Столпы. И те, кто уже стоял перед Столпом раньше — и выжил. Этот мальчик — не Столп. Но он — точно не Пламя из Капотни.

Кирилл стоял у стены и слушал, как человек, которого он видел двадцать минут назад, разбирал его на атомы. Спокойно, методично, без злобы. Как часовщик разбирает механизм — шестерёнка за шестерёнкой.

Данила заговорил:

— Отец. Он — мой друг.

Тишина. Тяжёлая. Даже через стену Кирилл почувствовал, как температура в зале прыгнула. Вверх. Резко.

— Друг, — повторил Волков-старший. Слово — как камень, брошенный в воду. Гулкий всплеск, круги. — У Волковых нет друзей, Данила. У Волковых есть союзники и враги. Друзья — роскошь для тех, у кого нечего терять. У тебя — род. Имя. Кровь. Это — не твоё. Это — доверено тебе. Временно. Пока я жив — временно.

— Я знаю.

— Не знаешь. Если бы знал — не тренировался бы по ночам с безродным на крыше южного корпуса.

Кирилл на секунду перестал дышать.

Он знает. Про крышу. Про тренировки. Откуда? Охрана? Свита Данилы? Или — Столп видит то, что обычные глаза не видят?

— Ты думаешь, я не контролирую, что делает мой наследник? — голос Волкова. Мягкий. Страшнее, чем крик. — Ты думаешь, я приехал «посмотреть на первокурсников»? Я приехал, потому что мне доложили: мой сын водится с безродным. Публично. На арене, в столовой, на Совете. Выступает свидетелем в его защиту. Тренируется с ним. По ночам. Тайно.

Молчание. Длинное, как коридор.

— Я тебе скажу, кто такой этот мальчик, — продолжил Волков. — Я не знаю его настоящего имени. Не знаю, откуда он. Но я знаю — он опасен. Не потому что силён — потому что прячется. Люди прячутся, когда им есть что скрывать. А люди, которые прячут силу в Имперской Академии — под носом у Канцелярии, под носом у Корнеева, под носом у меня, — прячут не оценку по физкультуре. Они прячут что-то, за что убивают.

Пауза.

— Ты прекратишь с ним общаться. Сегодня.