Чтение онлайн

Я откладываю сигару; внезапно мне нужно, чтобы обе руки были пустыми. Уязвимость. Не то чувство, к которому я привык.

— Я знаю, ты ненавидишь альф, — говорю я, и слова выходят грубее, чем хотелось бы. — И я уверен, мы дали тебе для этого чертовски веские причины. Но Ворон… он другой.

Она продолжает на меня смотреть.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести её взора, и продолжаю:

— Ты могла бы уничтожить его, если бы захотела, и он бы, наверное, еще и поблагодарил тебя за такую привилегию. Но я прошу тебя не делать этого. — в горле перехватывает, слова кажутся чужими на языке, когда я добавляю: — Пожалуйста.

Я не помню, когда в последний раз говорил кому-то «пожалуйста». Это слово висит между нами — неловкое и обнаженное, как оголенный нерв.

Козима отвечает не сразу.

Когда я наконец поднимаю глаза, выражение её лица нечитаемо. Она изучает меня, видя слишком много. Спустя вечность, которая кажется бесконечной, она направляется к люку, ведущему обратно на черный рынок.

Положив руку на металлическую дверь, она замирает.

— Ты прав, — шепчет она, не оборачиваясь. — Я действительно ненавижу альф. В основном потому, что ваши головы засунуты так глубоко в ваши задницы, что вы не видите того, что прямо перед носом.

Горький смех вырывается у меня.

С такой оценкой не поспоришь.

— И насчет того, что было раньше, ты тоже прав, — добавляет она тише. — Здесь опасно. Ни в чем нельзя быть уверенным. — она бросает взгляд через плечо, встречаясь со мной глазами. — Тебе стоит сказать Ворону о своих чувствах, пока у тебя еще есть шанс.

Блядь.

Снова прямо в яремную.

И самое хреновое — это бьет слишком сильно, чтобы просто отмахнуться, как от бреда.

Вместо ответа я что-то неопределенно бурчу, не в силах выдавить ни слова. Она исчезает в люке, и тяжелая металлическая дверь захлопывается за ней с финальным лязгом.

Долгое время после её ухода я сижу и смотрю на пустоши, думая обо всем, что так и не сказал. Обо всех шансах, которые упустил. Обо всем том, как я проебал то хорошее, что могло быть в моей жизни.

Сигара догорает в моих пальцах, забытая. Водка стоит в стакане — теплая и бесполезная.

Сказать ему о своих чувствах. Да что это вообще значит? Что я вообще чувствую? Что я должен сказать? «Ты — огромная белобрысая заноза в моей заднице, и у меня язва и пара десятков седых волос от вечного беспокойства, как бы твоя тупая башка не нашла себе смерть?»

Пока что я просто сижу в угасающем свете, наблюдая, как тьма наползает на пустыню, словно чернила, разлитые по небу, и гадаю, сколько времени нам всем на самом деле осталось.

Я ставил на то, что не доживу до тридцати, так что всё, что было после — по большому счету лишь одна длинная, непрерывная череда серых дней, где один сливается с другим.

За исключением горстки золотых. Вот они — единственные, которые действительно имеют значение.

Может, я мог бы сказать ему это.

Глава 49

НИКОЛАЙ

Я то прихожу в сознание, то проваливаюсь в забытье, зажатый между испепеляющим жаром и ознобом до самых костей. Спина горит так, будто кто-то всё еще ковыряется там внутри ржавой ложкой.

Блядь, ненавижу инфекции. Лучше получить пулю навылет через плечо, чем это дерьмо.

Вокруг меня доносятся голоса: иногда четкие, как звон колокола, иногда искаженные и далекие, будто я под водой. Голос Ворона — самая постоянная величина. Всегда рядом, всегда говорит. С Гео, с Козимой, с людьми по рации, чьи ответы я не могу до конца разобрать.

— …мне нужно, чтобы вы проверили каждый аванпост между здесь и сурхиирской границей…

Его голос резкий. Властный. Не то кокетливое мурлыканье, которым он добивается своего, а тот голос, которому я его научил. Тот, который заставляет людей слушаться.

— Мне плевать, если его не видели три месяца. Найдите его. Имя — Азраэль…

Всегда, блядь, Азраэль. Это имя прошивает меня чем-то уродливым даже в полубессознательном состоянии. Моя пара ищет другого альфу. Альфу, который настолько никчемен, что позволил ей ускользнуть. А я валяюсь здесь, почти такой же бесполезный, пока Ворон ей помогает. Потому что, видимо, прихоти альф — не единственное, перед чем он бессилен.

Прохладные пальцы касаются моего лба. Слишком изящные для Ворона. Козима.

— Лихорадка усиливается, — говорит она.

— Я знаю. Доктор сказал дать антибиотикам время подействовать.

— А если не подействуют?

Я слышу тревогу в её голосе и хочу рассмеяться. С каких это пор ледяной принцессе не насрать, сдохну я или нет? Но её пальцы задерживаются на моем лбу, нежные, как шепот, прежде чем исчезнуть.

Тьма снова затягивает меня. Я тону, захлебываясь в жаре и воспоминаниях. И вот я снова на базе. В то время, когда мой мир еще имел смысл, и я полностью его контролировал. Всё, кроме одного.

— ВОРОН!

Мой голос разносится эхом от металлических стен ангара; я вваливаюсь в дверь, раздражение так и зудит под кожей. Это уже третий раз за месяц, когда он забивает на дело, которое должен был координировать. У меня семь ящиков оружия на северном периметре, а людей не хватает, потому что половина группы на других заданиях.

Лекс вываливается из бокового коридора, на ходу застегивая рубашку; волосы торчат во все стороны, будто она только что скатилась с кровати. От неё несет дешевым виски и еще более дешевой бетой-женщиной. Замечательно. Всегда полезно знать, как расставлены приоритеты у моих людей.

— Что случилось, босс? — спрашивает она, прочищая горло.

— Где, блядь, Ворон?

Лекс неловко переминается с ноги на ногу.

— Не видела его сегодня.

— Он должен был помочь с грузом из Белваста. Теперь у меня нехватка рук, а заказчик начинает беситься из-за задержки.

— Хочешь, я соберу кого-нибудь? Майки и Риз должны вернуться с патруля.

Я отмахиваюсь.

— Найди их. И когда увидишь эту белобрысую занозу в моей заднице, передай, что я жду его. Сейчас же.

Лекс кивает и быстро смывается, явно радуясь возможности сбежать от моего настроения. Я прочесываю базу, проверяя все привычные места обитания Ворона. В столовой нет. В тренировочной зоне нет. Не флиртует с новобранцами, делая вид, будто я этого не замечаю.

В последнее время он стал другим. Более дерганым. Исчезает в странное время. Забивает на обязанности. Это на него не похоже — во всяком случае с тех пор, как он перестал быть наполовину парализованным от ужаса и научился существовать вне того борделя-гадюшника.