Чтение онлайн

Я нахмурился. Озверевший Купол (или магия – кто их разберёт?) уже с полмесяца не давал мне покоя, но тогда он просто кидался редкими и короткими, точно при мигрени вспышками молний. Писать об этом – все равно что о смене времён года: гупо и бессмысленно. Такое случается постоянно, поэтому я оставил в покое погоду. Но световое шоу на небе становилось всё ярче не просто с каждым днём – с каждым часом. Ребята правы: есть над чем подумать.

– А причём здесь интервью?

– Мы отправляли запросы в метеостанцию и Службу управления магнитно-резонансными полями Купола, – ответил Ларри. – Но, угадай, что случилось?

Я покусал губу, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что отвечало за охотничий азарт и чувство справедливости.

– Ни на один запрос никто не ответил, – сказал я, задумчиво глядя в экран. С самого начала моей репортёрской карьеры где-то в глубине души у меня теплилась надежда, что однажды свобода слова будет работать не только на бумаге. Видимо, не на моём веку.

– Больше того, они перестали отвечать даже на звонки.

Я кивнул и задумался. Обе эти структуры всегда с лёгкостью (но без удовольствия) комментировали нам происходящее в атмосфере и в электро-магнитном-и-гравитационно-чего-то-там поле Купола. Молчание – далеко не всегда знак согласия. Чаще всего, оно означает желание не произносить вслух жестокую правду. Уж я-то знаю: после стольких-то расставаний, в том числе и с Хитер.

– Так вот мы решили зайти с тыла. Тыл зовут Эриком Райтменом.

У меня в голове что-то звякнуло от упоминания этого имени: мне показалось, что я его где-то слышал.

Я тупо уставился на Ларри. Он явно ждал от меня какой-то реакции.

Ларри знал всех и вся. Он работал с агрегаторами новостей, перелопачивал всё, что мог – от мировых сводок до гневных комментариев в социальных сетях, подкидывал нам темы, которые мы в своих суетах и заботах могли упустить. В его компьютере была огромная база номеров. Если вам нужен был разносчик пиццы, обратитесь к Ларри, если хотите получить консультацию по разведению диких пчёл в квартирных условиях, обратитесь к Ларри, если нужно связаться с Генеральным… Я был уверен, что даже эти контакты у него есть, просто Ларри дал подписку о неразглашении. И душу. Как иначе можно было собрать такую базу? Я тоже знал половину города, но, видимо, Эрик Райтмен был в другой половине.

– И? – не выдержал я. – Это кто?

Ларри закатил глаза.

– Эрик Райтмен. Да брось, этого парня уже весь мир знает. Он со своими студентами выиграл какой-то крутой грант на изучение крафт-частиц. Поговоришь с ним про этот грант, а заодно спросишь, какого черта творится на небе.

Я ответил многозначительным молчанием. Ларри парировал укоризненным взглядом.

– Да брось, Ник, ты что, вообще не следишь за новостями?

– Зачем? Я их пишу, – буркнул я.

– Не позорься.

– У него это входит в привычку, – бросила из-за моей спины Молли, которая проплывала мимо с чашкой кофе.

Хитер неодобрительно хмыкнула.

– А ты ещё спрашиваешь, – я посмотрел на хихикающего Ларри, – зачем я ношу такие футболки?

В голове шли строительные работы – кто-то свёз туда железные сваи, а в глаза зачем-то сгрузил гору песка. Мой недопитый кофе медленно осваивал второе агрегатное состояние жидкости. Перелопатив практически половину Сети, я набрал кучу снимков, которые впору бы печатать на фотообоях. Правду говорили мыслители из Доколлапсовой эпохи: красота – страшная сила. Небо бесновалось и полыхало. Купол грозился развалиться на части. Как я ни старался, не смог вспомнить, доводилось ли мне видеть подобное. Информация в Сети тоже была довольно скудной. Вроде бы, такие вспышки случались около полувека назад, но причину установить не смогли.

Я сделал пару записей в старенькой записной книжечке. Этот раритет в кожаном переплёте мне достался от деда. Писать он не шибко любил (как, впрочем, и все остальные члены моей семьи – понятия не имею, в кого я такой уродился), поэтому я оприходовал её ещё мальчишкой. С тех пор таскал с собой в кармане, а писать начал, лишь когда решил всерьёз заняться репортёрской деятельностью. Техника – это хорошо, но порой прикосновение карандаша к настоящей, не полимерной, бумаге гораздо лучше расставляет по местам спутанные мысли – каша в голове перетекает в переплетение письменных букв (а почерк у меня ещё тот), обретает материальную форму, и думать становится значительно легче. Поэтому я не раз, занимаясь очередным репортажем, переносил под этот переплёт какие-то особенно умные или не очень мысли. Или вопросы. Это и вправду помогало.

Кофе начал познавать азы сотворения жизни, так что я вылил холодную жижу в цветок на столе Ларри, получил в ответ укоризненный взгляд, и посмотрел на время. Райтмен, если верить Ларри, скоро должен освободиться, поэтому я махнул рукой Хитер и отправился в одно из тех мест, куда совсем не хочется возвращаться.

Сначала все списывали на массовое помутнение рассудка и сочиняли отговорки, которые помогают закрывать глаза на неудобную правду без угрызений совести, чувства вины и самобичевания. Представьте: веками человечество пропагандировало научный подход, отрицающий всё сверхъестественное, включая теорию божественного происхождения человека и, разумеется, магию, и вдруг ему под нос суют неопровержимые доказательства того, что всё это время оно стучалось не в те двери. Умение признавать ошибки не стало нашей положительной чертой даже после конца света, поэтому существование новой силы игнорировали десятилетиями.

Что бы вы сказали типу, утверждающему, что научился летать, а вон та девчонка с соседней улицы только что прошла сквозь стену? Но когда внезапные энергетические всплески от таких чудо-людей стали разносить по полквартала, заодно – и их самих, отрицать новые реалии больше не получалось. Вселенная заставила человечество признать: их мир не будет прежним.

И когда первый шок и стадия отрицания миновали, люди сделали то, что обычно делают, сталкиваясь с чем-то неизвестным: попытались разобрать его на запчасти. Если всё разложено на винтики, оказывается, что эта штука не страшнее газонокосилки, и ей даже можно управлять.

Так что учёным пришлось прикусить языки, перелопатить и переписать часть физических теорий и смириться: появилось нечто – энергия, сила или что-то иное, невероятно похожее на феномен, который раньше называли магией. Она пришла вместе с Коллапсом. Или стала его причиной. Или следствием. Тому, кто скажет наверняка, дадут премию, объявят учёным века, внесут в список лучших умов человечества и разрешат всю жизнь бесплатно есть хот-доги.

До Уэйстбриджского университета я доехал минут за десять. Я тоже здесь учился. Точнее – в одном из маленьких университетов, которых тогда было в избытке, и назывались они по-разному. А потом их прикрыли, слив в одно научное чудовище, и окрестили Уэйстбриджским Национальным Научно-Техническим Квантовым Центром, созданным на базе исследовательского института. Это была одна из мировых колыбелей изучения магической природы и феномена Коллапса. Здесь изобретали всё, что поможет человечеству продержаться ещё хотя бы пару столетий. И Купол тоже – дитя местных умов.

Университет находился практически в центре города, а главная башня была одной из самых высоких его точек, так что найти этот храм науки несложно. Но если всё же потеряетесь, можно идти на звуки старческого брюзжания, студенческих воплей и запах дешёвых энергетиков. Они тут двадцать четыре на семь без перерыва на обед.

На улице полыхало. Заморосил дождь. Молнии мелкими морщинками вспыхивали на доли секунды, но так часто, что небо уже не успевало вернуться к первоначальному свинцовому оттенку. Оно было пурпурно-алым. Маджентовым. Цвет, который человеческий глаз не должен видеть вовсе. И всё же…

– День добрый! – я сунул нос в окошко к охраннику. – Я к профессору Райтмену. Мы договаривались о встрече.

Я быстро сунул ему репортёрскую карточку.

Охранник, эльф со скучающим взглядом из-под полуопущенных век медленно опустил стул на все четыре ножки и ткнул пальцами в монитор. И ещё раз. И ещё. Где-то жужжала муха. Тык. Завывал сквозняк. Тык. За окном ярко блеснула очередная магическая вспышка. Тык.

Местные никуда не торопятся. Слова «время» и «скорость» обретают для них смысл исключительно в задачах. Они могут продолжать лекцию, даже несмотря на то, что у группы началась другая пара – и попробуй возрази! Могут неспешно разбирать вещи и говорить о погоде, пока ты ждёшь возможности ответить, наконец, этот чёртов экзамен. Могут, в конце концов, просто не прийти на пары. Они не торопились даже умирать. Может, поэтому и наука не спешит развиваться? Караван идёт со скоростью самого медленного ходока. В университете этот ходок мог делать два шага в минуту просто потому, что ему было далеко за двести. Даже для эльфа это срок неподъёмный.