Чтение онлайн

Такимъ образомъ, Адольфусъ Икль, богатый нжными чувствами и звонкою монетой, былъ живутъ въ водоворотъ житейскій. Добродтельный молодой человкъ, однако, не устоялъ на ногахъ. Я, со всми своими испытаніями и непріятностями по части медицины и хирургіи, я, который никогда не имлъ пенни до тхъ поръ, пока случайно не поднялъ одного на Оксфордской улиц — я въ конц-концовъ гораздо успшне и лучше справился съ своими длами. Я могу теперь звонить въ свой собственный колокольчикъ такъ громко, какъ мн угодно, могу давать щелчки и толчки своему разсыльному мальчику, когда нахожусь въ дурномъ расположеніи духа, или куражиться надъ кухаркой, заставляя ее по нскольку разъ въ день отчищать мдную дощечку на двери — мдную дощечку, на которой вырзано изящнйшимъ образомъ: «Джонъ Тоддъ, лекарь. Прививанье оспы бесплатно».

Но теперь не время распространяться о настоящемъ благополучіи, а надо возвратиться къ эпох голода, холода и всякихъ бдствій, къ той эпох, когда Адольфусъ впервые прибылъ въ Лондонъ.

Мн стоило несказанныхъ трудовъ и изворотливости пропитаться, прикрыть кое-какъ гршное тло и заплатить за квартиру. Въ т дни я полагалъ, что невозможно бить несчастнымъ, имя пятьдесятъ фунтовъ въ недлю. Въ моихъ глазахъ, Адольфусъ былъ счастливйшимъ изъ смертныхъ. Онъ жилъ въ изобиліи и роскоши, — я былъ по уши въ долгу, и моя хозяйка вчно слдила, не несу ли я, выходя изъ дому, узелка; она даже бжала за мной въ догонку, если ей представлялось, что карманы у меня подозрительно оттопыривались.

Иногда зависть къ Долли доходила у меня чутъ не до ненависти; именно въ одинъ сырой день, когда подошва моего лваго сапога совсмъ отказалась служить, и я увидалъ въ его уборной, по крайней-мр, три десятка новехонькой обуви. То же въ тотъ день, когда я два часа провелъ, замазывая чернилами поблвшіе швы сюртука, а потомъ былъ свидтелемъ, какъ онъ отдалъ своему лакею пару платья, которая привела бы въ восхищеніе весь Мидльсексъ и прославила бы меня на вки.

Вс за нимъ ухаживали, никому онъ не былъ долженъ, такъ что жь мудренаго, что я подъ часъ желалъ быть на мст этого счастливца, я, къ которому ежедневно стучалась въ дверь хозяйка, настойчиво спрашивая, когда мн угодно будетъ свести счеты?

Однажды я прихожу къ нему (у него были четыре великолпнйшія комнаты, а я, увы! мостился на чердак!) и застаю его за завтракомъ (паштетъ изъ дичи, ветчина, яйца и у него ни капли апетита, а я ничего не лъ съ утра, кром мерзкаго, грошоваго кусочка колбасы!)

— Что, Долли? Еще не завтракалъ? крикнулъ я. — Я, пожалуй, сдлаю теб компанію, прибавилъ я, направляясь къ паштету. — Былъ на танцовальномъ вечер? спросилъ съ полнымъ ртомъ.

— Да, отвтилъ онъ. — Я пріхалъ отъ леди Лобстервиль въ пять часовъ утра. Не хотите ли шэрри?

Человкъ, который радъ-радехонекъ пиву и позволяетъ себ вино только въ самыхъ торжественныхъ случаяхъ, какъ напримръ, въ день своего рожденья, всегда согласенъ выпить шерри.

— На этомъ вечер, я думаю, были прелестныя женщины, Долли?

— Божественныя отвтилъ онъ, вздыхая: — на слдующей недл я приглашенъ на пикникъ.

Вотъ что значитъ имть тысячу-двсти фунтовъ годоваго доходу! Для бдныхъ парней, перебивающихся фунтомъ въ недлю, нтъ пикниковъ!

Грумъ вошелъ съ почтительнымъ вопросомъ, когда подавать экипажъ.

— Хотите, подемте верхомъ въ Ричмондъ? спросилъ Долли.

Я называю подобные вопросы оскорбленіемъ. Онъ долженъ бы видть, что на мн ветхія ботинки и мои колни должны были достаточно показать ему, что, если я только попытаюсь занести ногу въ стремя, то панталоны мои лопнутъ и расползутся, какъ мокрая оберточная бумага. Грумъ (безподобно одтый негодяй, розовый и пухлый, какъ принцъ) непремнно оскалилъ бы зубы при моемъ отвт: «не могу, любезный другъ; у меня есть спшное дло», еслибы я не посмотрлъ на него многозначительнымъ взглядомъ.

Затмъ, принесено было множество писемъ. Вс они были раздушены. Въ одномъ, леди Рюмблетонъ предлагала мсто въ своей лож, въ другомъ сэръ Ташеръ убдительно просилъ его на обдъ; третье письмо, я полагаю, было отъ молодой двицы, потому что онъ покраснлъ распечатывая, и потому, что изъ конверта выпала вышитая закладка для книги.

Да, вс льстили ему, вс преклонялись передъ его богатствомъ!

A вдь, собственно говоря, что такое деньги? Разъ какъ вы насытились простою бараниной, разв вы станете завидовать какому-нибудь жареному лебедю, приготовленному для богача? Заплативъ все золото Ломбардъ-Стрита, разв вы можете прибавить себ вершокъ росту? Все богатство барона Ротшильда разв можетъ преобразить курносый носъ въ греческій? Нтъ; и вотъ-то мы, высокіе, рослые, стройные парни, превосходимъ васъ, богатыхъ, слабосильныхъ карликовъ.

Маленькій Долли Кель, какъ онъ ни вытягивался, имлъ, въ двадцать-три года, всего четыре фута десять вершковъ. Это было его сокруха. Я столько разъ замчалъ, какъ онъ взглядывалъ на мои великолпныя ноги и вздыхалъ; потомъ печально подымалъ глаза на мою величественную грудь, и вздихалъ опять; наконецъ, устремлялъ взоры на мой внушающій почтеніе носъ, и думалъ, съ какою радостью онъ отдалъ бы половину своего состоянія за такіе члены и черты!

Онъ былъ болзненный, захирвшій человчекъ, и такой блдный и слабый, что любая двочка могла бы его опрокинуть. Въ его уборной, на камин, стояли склянки съ лекарствами, на одномъ рецепт: «крпительное. Принимать каждое утро и вечеръ», на другомъ: «пилюли, для возбужденія апетита; принимать по дв передъ дою». Онъ привезъ съ собой предписанія своего деревенскаго доктора, «который въ совершенств изучилъ его сложеніе», и осыпалъ золотомъ столичныхъ докторовъ, которые знать не хотли его «сложенія». Его мамаша передъ кончиною вручила ему, что она называла, «альманахъ здоровья», изобртенный самою нжною родительницею на пользу любимаго сына; въ этомъ альманах были проповди о польз фланели, разсужденія о вред сырой погоды и т. д. Кром того здсь встрчались удивительныя размышленія о домашнемъ комфорт; помщены были медицинскіе рецепты, въ род слдующаго: «превосходный крапивный декоктъ для успокоенія и очищенія крови», или «любимыя пилюли папаши».

Уморительно было видть отчаянныя усилія Долли казаться выше того, какъ онъ былъ на дл: онъ носилъ двухвершковые каблуки, верхушка его шляпы была длинне водосточной трубы, а манерою держаться онъ затмилъ бы гордаго Брута. Или, онъ такъ выпрямлялся и такъ вытягивалъ ножки, что, казалось, того и гляди, онъ гд-нибудь лопнетъ.

У него была слабость всхъ маленькихъ людей: онъ обожалъ громадныхъ женщинъ. Чуть, бывало, завидитъ какую-нибудь Бобелину, и пропалъ: уставитъ глаза на гигантскаго ангела, и только бормочетъ: «что за роскошное созданіе! О, благородная красота!»

Что можетъ быть смшне маленькаго человка, который таращитъ глава на шляпку прекраснаго гиганта, откинувъ голову назадъ, какъ будто старается увидать, который часъ на церкви св. Петра?

Я предпочитаю склонять голову, любуясь милымъ лицомъ моей избранной.

Разумется, нельзя ожидать отъ этихъ крошечныхъ людей такого здраваго смысла, какимъ обладаемъ мы, рослые шестифутовыя парни. Но за то, они крайне чувствительны. Бдный Долли! Впрочемъ, теперь уже поздно голосить. Мн прискорбно, что я нкоторымъ образомъ былъ отчасти причиною его погибели. Однако…

Но лучше разсказать все по порядку.

Въ воскресные дни Адольфусъ всегда приглашалъ меня завтракать. Разъ я прихожу къ нему усталый и измученный долгой ходьбой, утшая себя тмъ, что подкрплю силы. Можете представить мое положеніе, когда я узнаю, что мистеръ Икль нездоровъ и завтракаетъ въ своей спальн!

Я, однако, овладваю своими чувствами, вхожу въ спальню, и вижу, что онъ лежитъ въ постер и передъ нимъ на столик только чашечка чаю! Подобная небрежность, подобный эгоизмъ возбудили мое негодованіе въ такой степени, что когда этотъ карапузъ поднялъ глава въ потолку, и съ вытянутой рожицей пробормоталъ жалобно: «я не спалъ всю ночь», я едва принудилъ себя быть учтивымъ. Голодъ превращалъ меня въ людода; я чувствовалъ спазмы и колотье.