Чтение онлайн

— Черт… — Взволнованный таким открытием он дышит глубоко. — И как часто?

— Двенадцать раз, — даже не моргнув глазом отвечает Лоик. — Я подумал, что сегодня будет тринадцатый, но это оказался не кошмар, потому что ты не спишь.

Матео потрясенно глядит на брата.

— А кто-нибудь… кто-нибудь еще слышал?

— Нет, только я, потому что у меня хороший слух. Я всегда просыпаюсь, если слышен какой-то шум, даже когда другие его не слышат. Мамочке с папочкой я ничего не сказал, вдруг они станут задавать тебе много вопросов, а ты не захочешь на них отвечать.

Крепче прижимая подушку к груди, Матео силится вспомнить, как Лоик входит в его комнату и будит от кошмара, но ничего не выходит. Однако брат не мог все выдумать.

— Ты… ты сказал, что я разговаривал… что именно я говорил? — Внезапно его сковывает страх — страх того, что он мог произносить.

— Всегда по-разному. Иногда ты кричал, а иногда говорил очень грустно. Я всего не помню, ты много раз повторял: «Почему я?», «Ты всегда был так добр ко мне» и «Пожалуйста, не надо, ты же хороший человек». А однажды… — Он замолкает, закусив губу, и опускает взгляд, будто боится попасть в неприятности. — Э-э… ты сказал слово на «х». Но ты не виноват, потому что не знал, что говоришь, ты спал! — Он искренне качает головой, как бы подкрепляя свои слова. — Ты не виноват, Мэтти.

Тронутый заботой Лоика о том, что ему не следует себя винить за ругательства, Матео быстро меняет тему:

— А я когда-нибудь говорил о том… о том, что происходит во сне?

— Нет. Но все время казалось, что ты злишься и напуган. Очень часто ты кричал: «Клянусь жизнью, я никому не расскажу».

Матео чувствует, как колотится сердце в груди.

— А я когда-нибудь… — Он сглатывает. — Я когда-нибудь произносил имя? Чье-нибудь?

Лоик мотает головой, и Матео тут же закрывает глаза и с облегчением вздыхает.

— Лоик?

— Да.

— Можешь мне кое-что пообещать? Можешь пообещать, что никому не расскажешь об этом, обо всем, что я тебе говорил?

— Обещаю. — Лоик упирается в него немигающим взглядом, и впервые за весь разговор Матео видит в глазах брата настоящий страх. — Тебе кто-то сделал больно, Мэтти? Поэтому тебе все время снятся кошмары и ты постоянно грустный?

Сквозящий во взгляде младшего брата вопрос тревожит Матео. Вопрос настолько простой, настолько откровенный. И то, что он исходит от восьмилетнего мальчика, Лоика — младшего брата, которого он оставлял няне, пока сам стремился, чтобы его жизнь была насыщена событиями, — вышибает из него весь дух. Все те дни и вечера, когда он возвращался со школы или тренировки, взбегал по лестнице, перескакивая через ступеньку, чтобы переодеться и позвонить Лоле, или торопливо делал домашку и отправлялся в спортивный зал. Все эти вечера он всячески избегал Лоика — своего собственного брата, который постоянно проводил время внизу с няней. Своего собственного брата, который отчаянно пытался его задержать вопросами о прошедшем дне и прыжках, который даже делал вид, что не может справиться с домашней работой, лишь бы ухватить частичку драгоценного времени своего старшего брата. Все эти отвлекающие маневры нужны были только для того, чтобы завоевать капельку его внимания. Столь для него желанного, но получаемого всего-навсего от вереницы нянек с плохим английским, пока его родители работали, общались, играли в гольф и теннис или зависали в загородном клубе. А за едой эти родители игнорировали младшего сына, потому что обсуждали тренировки Матео, соревнования Матео, новые прыжки Матео, оценки Матео, успехи Матео, будущее Матео. Но Лоик, не обменявшись с братом и парой слов за день, был единственным, кто заметил, что что-то не так, что-то случилось, что-то изменилось, а Матео «грустный». Незаметно для всех остальных, даже для самого Матео, Лоик регулярно по ночам приходил в комнату старшего брата и будил того от кошмаров, не прося благодарностей, даже ничего не говоря родителям, потому что Матео может не захотеть, чтобы они узнали…

— Лоик?

— Да.

— Кое-кто… кое-кто действительно сделал мне больно. — Пауза. — Но… но теперь все нормально. И со мной все нормально. — Он выдавливает из себя ободряющую улыбку, но в горле перехватывает дыхание. — Спасибо… спасибо за то, что никому не сказал. Спасибо, что спустился ко мне, чтобы проведать. Спасибо… спасибо, что будил меня от кошмаров. — Он прерывисто вздыхает. — Я знаю, что постоянно бываю занят, но… я очень сильно тебя люблю.

Лоик с застенчивой улыбкой поднимает глаза.

— Я тоже тебя люблю.

С усмешкой Матео откидывает подушку и вытягивает руку.

— Я забыл: ты уже слишком взрослый для обнимашек?

Лицо Лоика озаряется.

— Мне всего восемь, глупенький!

— Тогда иди ко мне!

Улыбка Лоика становится шире, он, хихикая, подползает к нему, и Матео усаживает его к себе на колени. Впервые за многие годы он ощущает, как хрупкое тельце брата льнет к нему. Для своего возраста Лоик довольно мал, легкий как пушинка и кажется почти нереальным, но у него сильное объятие. От него пахнет мылом и детским шампунем. Так они сидят какое-то время, от сонного Лоика веет теплом, пока наконец его руки не сползают с шеи Матео, а голова тяжелеет. Тогда Матео поднимается, стараясь не разбудить его, тихонько перекладывает к плечу и несет наверх. У двери в спальню брата он замирает. Кровать Лоика королевских размеров кажется нелепо огромной для такого маленького ребенка. Поэтому Матео поворачивает в свою комнату, осторожно опускает брата на матрас и закутывает в одеяло. Обходит постель и забирается к нему. Если сегодня ему приснится кошмар, то Лоику, по крайней мере, не придется вставать. И вполне возможно, что спящий рядом с ним младший брат будет отгонять плохие сны…

На следующий день Матео просыпается поздно. Лоика в его постели уже нет — наверняка позвали завтракать, — так что оставшуюся часть утра он проводит, скрываясь в своей комнате и пытаясь связаться с Лолой. Звонит ей на мобильный, отсылает сообщения, пишет на почту, но все безрезультатно. Даже находясь дома и за его пределами, она никогда не расстается со своим телефоном, поэтому должна знать, что он пытается ей дозвониться. Он оставляет несколько голосовых сообщений, в которых умоляет перезвонить ему. Дело не в том, что Лола охладела, отказывается разговаривать или обрывает все связи, нет. Просто для них двоих это пока что неизведанная территория. Но больше всего его пугает мысль, что он ранил ее чувства, и теперь это не исправить, что образовавшуюся между ними пропасть нельзя преодолеть, соединить, и она может положить конец их отношениям навсегда… Однако нельзя думать об этом, иначе он сойдет с ума. Он переживает, что она могла поговорить с кем-нибудь о произошедшем: с Изабель, Хьюго или, не дай Бог, с Джерри, — и новость о его поступке могла распространиться и безусловно быть расценена как преднамеренный акт насилия. Но больше всего он беспокоится, что мог серьезно ее ранить. Даже если это и был всего лишь рефлекс, он все равно толкнул ее слишком сильно, и она ударилась о стену.

Он мысленно возвращается к прошлой ночи — все начиналось так замечательно. Сначала они дурачились, смеялись и веселились, а потом уже оказались в ее спальне, страстно целуясь. Все его тело жаждало ее — они не были вместе так долго, — однако внезапно ощущение того, что к нему прикасаются, стало ужасающим и омерзительным. Он закрыл глаза, и она тут же превратилась в другого человека — того, кто хотел причинить ему вред, кто наслаждался его болью. Тот, кому он когда-то доверял, вдруг обратился монстром… Но Лола не имела об этом понятия: вот в одно мгновение парень побуждает ее к сексу, а в другое отталкивает, причем столь жестоко — швыряет о чертову стену! Конечно же, она не верит, что он собирался ее отталкивать! Конечно же, она не верит, что он сделал это специально! Но откуда ему знать?

Шагая по комнате с телефоном в руке, он ощущает все большее отчаяние, а утро постепенно проходит. Ему хочется пробраться к ее дому, увидеть ее лично, чтобы рассказать всю правду: поведать то, что произошло, сознаться во всем в надежде, что она его поймет. Но тогда ему придется встретиться с Джерри, а Матео уверен: Лола уже все ему рассказала. Джерри будет задавать вопросы, он всегда чувствует, когда его дочь расстроена. Но что еще хуже, у Матео стойкое ощущение, что ему не удастся покинуть свой дом без допроса, какой бы предлог он ни нашел. В кои-то веки его родители собрались за завтраком… он слышит их голоса через открытые балконные окна.

Стоит ясный погожий денек — так отличающийся от выражения его лица, — с ярко-голубого неба светит солнце. Дует теплый ветерок, развевающий белые сетчатые занавески. Доносящийся с террасы звон стеклянной посуды сообщает о том, что завтрак в самом разгаре. Гнусавый голос Консуэлы резко контрастирует с напыщенными разглагольствованиями отца о кризисе еврозоны, в то время как его мать перекрикивает их обоих, распаляясь на французском об отсутствии у Лоика аппетита и отдавая экономке приказы на безупречном испанском. В этой болтовне не слышно только Лоика, и Матео переживает, что события вчерашней ночи могли напугать его до такой степени, что он в конце концов расскажет родителям о кошмарах, несмотря на данное ему обещание. Увидев своего брата, старше его почти на десять лет, свернувшимся на полу и рыдающим как ребенок, он мог испытать потрясение. От этого воспоминания Матео краснеет. С другой стороны, все это время Лоик знал о страданиях Матео гораздо больше, чем эти трое вместе взятых… и несмотря на укол вины, это знание все же приносит ему облегчение: есть, по крайней мере, один человек, который знает, которому небезразлично, который имеет представление, хоть и небольшое, о его муках.

— Ch'eri, дорогой, иди сюда и садись с нами. Позавтракай, — мама успевает заметить его раньше, чем он доходит до двери.

— Да все нормально. Я не голоден. Хочу прогуляться, подышать свежим воздухом.

— Ты можешь подышать им в саду.

Она выдвигает стул и кончиком пальца с безупречным маникюром указывает Консуэле на кофейник. Матео слишком устал и не в состоянии с ней спорить, поэтому покидает прохладную кухню и выходит к ним на террасу, залитый солнцем настил согревает голые стопы. Его любимые джинсы, с тех пор как он их надевал в последний раз, растянулись, и сейчас без ремня сползают на бедра, сверху их закрывает выцветшая серая футболка. Несмотря на огромный раскрытый зонт от солнца, проникающий свет сильно режет ему глаза, и он морщится. Он и так истощен, еще и яркие солнечные лучи его добивают. Размешивая сахар в черном кофе, он откидывается на спинку стула и наблюдает за разворачивающейся перед ним знакомой картиной завтрака. Все настолько… ужасно предсказуемо. Непонятно, почему его это расстраивает, но все же это так — практически до состояния трагедии. Днем снова будет невероятно жарко: с безоблачного голубого неба палит солнце; вдали, как ни в чем ни бывало, заливается черный дрозд. Лоик сидит в одних пижамных штанах, его голая грудь кажется такой хрупкой, взъерошенные после сна волосы спадают на глаза неряшливой шевелюрой цвета соломы. Он выглядит сонным и скучающим, его взгляд безучастно следит за тем, как Консуэла намазывает круассан джемом — ему не хочется его есть, но он смиренно ждет, ссутулив узкие плечи. Отец в одежде для гольфа поглощен чтением «Файнэншл таймс» и время от времени безуспешно пытается прихлопнуть огромную муху, норовящую залезть к нему в тарелку. Мама же переоделась для спортивного зала, но умудряется в леггинсах и безразмерной футболке, сползающей с одного загорелого плеча, выглядеть элегантно, ее волосы стянуты сзади в тугой хвост. В одиннадцать часов отец и мать рассядутся по своим автомобилям и уедут каждый в свой спортивный центр, Консуэла поведет Лоика на занятие по теннису, потом на детскую площадку или в парк, а вечером родители отправятся на одну из коктейльных вечеринок или званый обед. На следующий день все повторится: его семья и дальше будет проводить свой досуг и развлекаться отдельно, прежде чем собраться за воскресным ужином и отметить окончание еще одной бессмысленной недели.