Большая книга о новой жизни, которую никогда не поздно начать (сборник)
Шрифт:
Тогда взялся за козла Така. Приглашал посидеть рядом на коврике. Расчесывал ему бороду и угощал халвой.
– Можешь помалкивать, – нашептывал хозяин Дурды. – Только кивни или моргни, хороший ты мой козлик, как шайтан приблизится.
И вот Така, сам того не желая, заговоренный хозяином, и кивнул, и моргнул, когда мимо проскакал ослик Шухлик.
– Ага! – воскликнул хозяин Дурды. – Я знал! Догадывался! – И сгоряча так пнул козла, что тот улетел в уголок за сараем и долго горько блеял. Така не хотел выдавать Шухлика, но как-то само собой получилось. Вообще многое в жизни получается вроде бы само собой, если не чувствуешь и не задумываешься, что хорошо, а что плохо.
Конечно, хозяин Дурды не был каким-то отъявленным злодеем или разбойником с большой дороги. Зато слишком гордым, обидчивым и злопамятным, как многие не очень умные люди.
Накануне Нового года посыпался из низких сизых туч холодный пух. Ослик Шухлик впервые видел снег – в здешних местах он редко выпадает – и скакал по двору из конца в конец, рисуя копытами созвездие Крылатой ослицы, которое более известно под именем Райской птицы.
Оставалось совсем чуть-чуть, еще парочка звезд, когда к нему подошел хозяин Дурды, в новом полосатом халате, держа в руках веревочную сбрую и красивую, тоже полосатую, попону.
Ослик подумал, что это специальная одежда на снежное время, и охотно подставил спину. Но хозяин сперва опоясал его морду веревками, а в рот засунул металлический кислый штырь, что было не очень-то приятно. Потом набросил попону и застегнул пуговицу на груди. Шухлик стоял покорно и терпеливо, как школьник на примерке первого костюма. Но мама-ослица, привязанная к дереву, сразу заподозрила неладное.
– Шухлик! – позвала она. – Сынок! Погляди мне в глаза!
Ослик глянул и различил такую слезную тоску и такое холодное, как пурга, смятение, что сердце у него обмерло и ноги сделались ватными, хоть и упирались, скользя по снегу, пока Дурды тащил за уздечку со двора.
Он слышал, как мама выстукивает копытами: «Прощай, любимый Шухлик! Ты лучший в мире ослик! Не забывай об этом и помни обо мне!»
Шухлик не знал, как они добрались до людного, шумного и пахучего базара. Все вокруг посерело, побледнело, будто затянутое туманом. Казалось, это страшный, дикий сон, который даже не он, Шухлик, видит, а кто-то рассказывает ему зловещим шепотом. И от этого рассказа – дрожь и озноб во всем теле.
Хозяин Дурды тянул его вдоль бесконечных базарных рядов – изюмных, луковых, виноградных, рисовых и капустных. Миновали лепешечный ряд. Яблочный. Гранатовый и ореховый. Вениковый. Индюково-куриный. Добрались до клеточного ряда, где на прилавках стояли большие, как тыквы, клетки, накрытые цветными платками.
Шухлик ничего не замечал. Только видел мамины глаза и погружался в них, как в черную бесконечную, будто космос, пропасть.
Хозяин с кем-то говорил, торговался, расхваливая ослика, – какой он шустрый, сильный, умный и веселый! Чертик из табакерки! Одно слово – шайтан!
– Никогда бы не отдал, – прицокивал языком. – Да обещал детям подарок на Новый год! Просили велосипед с пятью скоростями!
«Да я же лучше велосипеда! – хотел закричать Шухлик, как когда-то его древняя бабка Валаамова ослица. – У меня и скоростей больше!»
Но железный штырь во рту мешал, и вырвалось ослиное, отчаянное: «Ия-йа-йа!»
– А какой голосистый! – вздрогнул по привычке хозяин Дурды. – Певчий осел! Другого такого не сыщите! Кроме велосипеда, прошу за него соловья в клетке.
Чьи-то руки ощупывали живот и бока, кто-то разглядывал зубы. Постукивали по копытам, дули в уши и даже крутили хвост.
А ослик, понурив голову, уставился на белый снег, который таял так быстро, как этот несчастный день. «Наверное, я очень плохой, – корил себя Шухлик. – Вероятно, я самый дурной осел! Иначе, зачем хозяину меня продавать?»
– Очень! Очень! – кивал Дурды. – Куда ни глянь, сплошной дармон-сила! Такой силач! Настоящий полвон-богатырь! А какой, глядите, шкура! Рыжий – рыжий, как утреннее солнце! Это не осел, а чистый зар – червонное золото! Хочу за него, кроме велосипеда и соловья, еще два пуда изюма.
В конце концов, когда уже смеркалось, и снег под ногами совсем исчез, смешавшись с черной грязью, нашелся покупатель. Косоватый и маленький, едва повыше Шухлика.
В лисьей шапке с хвостом на боку. Похожий на толстую первобытную обезьяну, которая никогда, ни за что на свете не превратится в человека. Ничего хорошего не ожидалось от этого покупателя с реденькой бородкой и кривой палкой в кулаке. Только Шухлик взглянул на него, как в животе екнуло и похолодало, будто ледышку проглотил.
– Вот твой новый хозяин – господин Маймун-Таловчи! – И Дурды лживо, как Иуда, обнял ослика. – Служи ему верой и правдой, а мы по тебе скучать будем. – И звонко хлопнул по спине, так что Шухлик вздрогнул всем телом.
Эти слова со шлепком будто окончательно отрезали, отрубили прежнюю жизнь. Он видел двор, где появился на свет. Грустную маму под пирамидальным тополем добродушную тетку Сигир и строгого дядьку Бактри меж горбов которого спала, мурлыкая, кошка Mушука. И веселого Шухлика, прыгавшего и скакавшего по первому снегу. Неужели еще утром он был этим осликом? Все родное и близкое так быстро уплывало, растворяясь в сумерках! Все дальше и дальше! И уже еле заметно, словно глядишь со дна глубокой черной ямы.
И не то чтобы Шухлик свалился в эту яму. Нет, черная яма сама, как ядовитый паук каракурт, заползла внутрь, в самое сердце. И уже усыпила до смерти прежнего Шухлика, превратила в жалкого, дрожащего осленка без имени.
Новый хозяин Маймун-Таловчи погонял его палкой, покрикивая.
– Эй, как там тебя? Шире шаг, лентяи! Так и назову – Танбал-лодырь. Да у меня не заленишься! Работа с утра до вечера, Танбал! А будешь упрямиться, приготовлю из тебя люля-кебаб.
Рыжий ослик еле переставлял ноги и через шаг спотыкался, не различая сквозь слезы канавки, камни и кочки.
Тяжелое имя
Так появилось у рыжего ослика, бывшего озорного Шухлика, новое имя – тяжелое и мрачное, как день ненастный, – Танбал! Будто сначала по одному уху влепили – тан! И сразу по другому – бал!
И жизнь сразу началась тяжелая и ненастная, под стать новому имени.
Когда они вышли с базара, Маймун-Таловчи грубо дернул за уздечку, тормозя ослика. А ведь мог бы просто сказать: «Постой-ка, братец, минутку». Но разве дождешься от такой обезьяны человеческого обращения?
Ослик поднял голову и поглядел с укором. Да напрасны такие взгляды – ничего не проймет, коли нет ни души, ни совести. Впрочем, может быть, это одно и то же – душа и совесть? Или встречаются бессовестные души?
Так раздумывал рыжий ослик и не сразу заметил, что прямо посреди улицы за стариком в тюбетейке бредет понуро, косолапо медведь в веревочном наморднике. Верно, на базар – народ смешить.
Медведь почему-то был серым. Шерсть на боках потерта. И шел он, покачивая башкой, так покорно, так смиренно, как старый-старый битый осел. Казалось, медведь уже давным-давно позабыл, кто он такой на самом-то деле, и на все махнул лапой. Не все ли равно? Какая разница – может, и правда осел! Даже собаки лаяли на него вяло, сомневаясь, медведь ли это.