Чтение онлайн

– Да, приятель, ты страшно умен – так умен, что мороз по коже! – тявкнул лис. – Но отступать некуда!

Вперед, с первыми лучами солнца!

Дверь в доме была открыта, и только ситцевая занавеска в индийских огурцах вздувалась, то ли от весеннего ветерка, то ли от сопения хозяев.

В доме было душно, и пахло так, что ни секунды не хотелось задерживаться.

Завидев окно, уже порозовевшее от утренней зари, Шухлик поскакал по комнате напролом, а за ним гурьбой лисы, сбивая и круша все на пути. Что-то звенело, бренчало, лилось. Что-то падало почти бесшумно, но тяжело.

Как раз перед окном оказалось последнее препятствие, а именно кровать, на которой лежали хозяйка Чиен и хозяин Маймун-Таловчи. Они уже продирали глаза, но еще, конечно, не успели очнуться от сновидений.

– Да и возможно ли очнуться, увидев вдруг перед собой свору визжащих лис и одинокого орущего рыжего осла, которые все вместе, дружно, как в страшном кошмаре, прыгают на кровать, топчут вялые после сна тела хозяев, вышибают окно и несутся по розовой утренней улочке, сломя голову, сверкая пятками, в благословенную весеннюю пустыню.

Маймун-Таловчи только и причитал, заползая под кровать:

– Бало! Бало! Беда! Несчастье!

Однако стойкая, как кочерга, хозяйка Чиен могла бы перенести всю эту звериную напасть, с кавардаком в доме, если бы не ее любимые шелковые широченные шаровары. Растопырившись, они тоже предательски удирали по улице, а из штанин высовывались то лисьи носы, то хвосты.

Вот тогда хозяйка Чиен и разрыдалась. Впервые в жизни. Долго рыдала. Сначала от злости на весь мир. Потом от жалости к себе. Но самым горьким оказалось рыдание о тех, кого она мучила долгие-долгие годы, то есть обо всем вокруг себя и о себе самой. Отрыдавшись, она поднялась, умылась, бережно достала из-под кровати Маймуна-Таловчи и начала уборку в доме. А вместе с этим новую жизнь, которую никогда не поздно начать.

Ослик и не представлял, что вокруг может быть столько плоской земли, сплошь покрытой маками и тюльпанами. И вроде бы все цветы одинаковые. Да не тут-то было! В каждом что-то свое, особенное.

Одни пахли чуть краснее, другие – понежнее и желтей, третьи – позеленей, четвертые, пятые… Он так наразглядывался и нанюхался, что собственная голова показалась ему рыжей пчелой, махавшей ушами над весенней землей. Даже начал потихоньку жужжать.

А уж как скакал, прыгал и веселился среди рыжей лисьей братии!

Все лисы наперебой рассказывали о его подвигах, присочиняя такое, чего, конечно, и в помине не было.

Будто бы он, отважный Шухлик, сражался с грозным Маймуном-Таловчи на кривых саблях, а потом так ловко лягнул копытом, что теперь их бывший хозяин – ну вылитый носорог!

«А как успел надеть – вот смеху-то – шаровары хозяйки Чиен! А на голову медный тазик! Прохожие на улицах шарахались от непонятного существа в шелковых шароварах и в медном, сверкавшем, как солнце, тазике с ушами.

Лисы хохотали, тявкали, повизгивали, вспоминая побег, катались по земле средь цветов, и обмахивались из последних сил пушистыми хвостами, как веерами. Все вместе они напоминали шумный цыганский табор.

И рыжий ослик всем телом чувствовал, как в нем оживает и крепнет имя, данное мамой, – Шухлик. Даже ранка на загривке не так уж саднила. Хотелось знакомиться, озорничать и шутить со всеми встречными. Рассказывать всем подряд о побеге и о том, какой он геройский ослик.

Однако встречных было маловато. Ну, поговорил с черепахой старушкой Тошбакой, да она даже голову из панциря не высунула.

Жаворонок Жур слишком высоко в небе висел, не докричишься! А сорока тетка Загизгон сама без умолку тараторила, ничего слушать не хотела. Стрекоза Нинанчи замерла на минутку, выпучив глаза, и полетела прочь – что ей до каких-то завиральных сказок!

Лисы тем временем помаленьку разбредались кто куда – каждая по своим делам. Улыбнувшись Шухлику, махнув на прощание хвостом, растворялись среди маков и тюльпанов, будто и не было их.

Последним откланялся лис Тулки.

– Ты уж прости, приятель, но где-то совсем рядом, чую, моя лисонька Кореи. Приходи на свадьбу! – И, задирая нос, принюхиваясь, понесся к закатному уже солнцу. Даже адрес не успел записать, где свадьба будет.

Ослик Шухлик остался совсем один. Хотя и не сразу это понял. Некоторое время веселье и задор еще бодрствовали, подгоняли, и он скакал по ровной душистой земле, размахивая хвостом с кисточкой, – сам не зная куда.

Надвигался вечер. Солнце, красное, как тысячи тысяч тюльпанов и маков, улеглось на землю. А вот уже только половина виднеется, будто нарядный, праздничный шатер, в котором много веселых друзей, музыка, пляски. Ах, как хотелось ослику оказаться в этом шатре!

Он так спешил, что едва не расшибся о высокий черный столб. Такой одинокий посреди земли, как сам ослик. Правда, от столба все же тянулись куда-то провода, на которых клювом к заходящему солнцу сидели птицы.

Похоже, боялись, что это последний день уходит. Не вытерпел скворец Майна, сорвался с провода – полетел солнце догонять. А от него лишь маленький кирпичный бугорок остался. Ох, не догнать скворцу солнце!

Грустно сидят птицы на проводах, провожая сегодняшнее солнце. Хорошо оно светило. Что-то завтра будет? Так думал и ослик Шухлик, прижавшись боком к столбу, чувствуя в нем тепло и какую-то гулкую древесную жизнь.

Солнце скрылось вдруг, внезапно, и над землей расползлась непроглядная темень, точно черный столб распахнулся широко, обняв все вокруг.

Весенняя пустыня, конечно, далеко не та черная яма, в которую ослик Шухлик проваливался ночами во дворе Маймуна-Таловчи. Однако и здесь было очень одиноко и безрадостно. Лисы где-то празднуют освобождение.

Тулки нашел свою любимую Кореи. А Шухлик, кроме столба, никого не нашел. Так они и проспали вместе до рассвета. Столб мерно гудел, а ослик временами то ли икал, то ли всхлипывал.

Солнце взошло никак не хуже вчерашнего. Кому-то оно могло показаться даже лучше. Например, ослик, открыв глаза, радостно вскрикнул, чего с ним давно не бывало. Совсем неподалеку паслось стадо серо-желтых носатых антилоп-сайгаков. Шухлик, приветственно иакая, бросился к ним, как к близким родственникам.

Но сайгаки не поднимали голов, продолжая щипать траву. Навстречу вышел один, с самым длинным, будто маленький хобот, и очень морщинистым носом, напоминавшим засохшую дыню. Это был вожак по имени Окуйрук.

– Что за вопли? – строго нацелил он острые кривые рожки. – Мы с вами знакомы?

Ослик опешил, не зная, что отвечать.

– Из-звините. Я т-тут один, – бормотал, заикаясь. – Рас-растерялся.

Окуйрук покрутил носом и еще сильнее сморщил его – то ли собираясь чихнуть, то ли от глубокого презрения.