Чтение онлайн

Шухлик уперся плечом, поднатужился и сдвинул камень, а затем откатил подальше в сторону. Оглядевшись, он решил, что и сам глинистый холмик здесь совсем ни к чему. Надо его срыть. Вообще расчистить место вокруг родника. Утрамбовать и выложить мелкой галькой.

Так он и провозился до вечера, пощипав на обед кое-какой травы. Между делом заметил: яблони дают такой урожай, что ветвям необходимы подпорки, иначе обломятся. К тому же хорошо бы отвести от ручья каналы-арыки к окраинам сада, где воды явно не хватает.

Уже затемно Шухлик приплелся к своему стойлу неподалеку от войлочной кибитки дайди Диван-биби, располагавшейся прямо под огромным древним платаном, или чинарой.

Он так уморился, что даже есть не хотелось. Пожалуй, и у Маймуна-Таловчи не каждый день настолько уставал.

Закрыл глаза, ожидая привычную черную яму, но всю ночь плыли перед ним розовые деревья и закатное небо, на котором проступала, как растущий месяц, знакомая уже улыбка.

Утром петух Хороз был очень горд, опередив Шухлика. Рыжий ослик с трудом проснулся, но сразу вспомнил, какие у него впереди дела, сколько всего задумано, и так свистнул от всей души, что сад встрепенулся и начал расцветать минут на двадцать раньше положенного.

Каждый день Шухлик находил себе новые занятия в саду. Устраивал затончики и плотины, водопады с фонтанами, замысловато подстригал кусты, так что они напоминали его знакомых – тушканчика Уку, например, или сурка дядюшку Амаки, – прокладывал новые дорожки и убирал опавшие листья.

Если бы его спросили, любит ли он свою работу, Шухлик, наверное, удивился: «Какая работа? От слова «раб»? Никто мной не понукает и не колет палкой в загривок. Что в голову приходит, то и делаю. А это я люблю. Просто моя голова оказалась садовой».

Ему уже не требовалось произносить «кишмиш» для поддержания улыбки. Она так надежно прилипла, будто резиновая купательная шапочка.

Все, казалось бы, прекрасно, однако кто-то постоянно вредил Шухлику – прокопанный накануне арык полузасыпан, дорожки сузились и окривели, а водопад совсем не в том месте, где был вчера! Исчезла знакомая вишня, зато неведомо откуда возникли три новых гранатовых дерева. Словом, очень странные садовые происшествия.

Ослик, хоть и улыбался через силу, но так злился на всех без разбору, что начинал порой рычать, как дикий камышовый кот, распугивая павлинов и фазанов.

Выдра Ошна, казалось ему, нарочно мутит воду в пруду. Фокусник Хамелеон дразнится, становясь ярко-рыжим, когда Шухлик рядом.

Тушканчик Ука вообще изображает из себя карликового осла, потому что имеет хвост с кисточкой. Даже дядюшка Амаки слишком уж приветлив, а кукушка Кокку кукует с утра до вечера, как сумасшедшая, назло Шухлику. Все хотят обидеть!

Особенно он подозревал дикобраза Жайру и крысу Каламуш. «Жутко неприятные особы! – думал Шухлик. – От таких всего можно ожидать. Устрою, пожалуй, засаду!»

И вот, когда наступили тихие сумерки, он спрятался в кустах облепихи. Очень удачно – рыжий среди рыжих ягод, не разглядеть. А ему все было видно, насколько может видеть подслеповатый ослик безлунной ночью.

Неподалеку успокоительно лепетал ручей. Пронзительно вскрикивали павлины, желая друг другу спокойного сна. А попугай Тутти, как обычно, мурлыкал колыбельную всему саду. Какие-то смутные тени порхали среди деревьев. И просыпались светлячки, не дававшие, к сожалению, достаточно света.

«Хорошо бы поставить несколько фонарей», – решил Шухлик и вдруг услышал осторожные шаги по тропинке вдоль ручья. Кто-то – наверное, с дурными намерениями – подкрадывался к фонтану, строительство которого ослик закончил на днях.

И наконец, проступила во тьме мрачная фигура. Не раздумывая, дико рыкнув, Шухлик, как типичный хищник, выпрыгнул из кустов. Запнулся о камень или корень и врезался со всего маху в ближайшее дерево, осыпавшее его спелыми гранатами.

Голова сразу опустела, позванивая, будто сухой бамбук. Скорее она напоминала безмозглый пень, на который присел светлячок, потому что на лбу разгорался «фонарь». И кружилась-кружилась, как проворная юла. В таком состоянии, как ни странно, многое новое хорошо входит в голову и застревает там навсегда.

Сквозь звон в ушах донесся голос дайди Дивана-биби:

– Ах, мой драгоценный садовник! Еще немного, и вы бы меня пришибли. Откуда такая свирепость? И на кого это вы охотитесь? Тут охота запрещена!

– На вредителей, – пробормотал рыжий ослик, краснея от гранатового сока. – Путают все, мешают…

– Сожалею! – вздохнул Диван-биби. – Но вы, фонарь моей души, забываете, что я – дайди-бродяга. И сад мой тоже – скиталец! Он не стоит на месте, а кочует со мной. Поэтому все в нем преображается день ото дня. И пруд меняет очертания, и ручей – русло, и тропинки – направление. А крыса с дикобразом тут вовсе ни при чем!

В кронах деревьев, вперемешку со светляками, мелькали звезды, тоже небесные скитальцы. Ничего в этом мире не стоит на месте. А если останавливается, то умирает.

– У вас, милейший, чудесная садовая голова, а вы тратите ее на всякие глупости. Крысы, дикобразы, засады с фонарями, – говорил дайди, и голос его удалялся. – Хотя могли бы выращивать потихоньку свой собственный сад!

– Как это? – спросил Шухлик, стараясь поспевать за голосом.

– Да так! Очень просто! – воскликнул Диван– биби. – Эти звезды свидетели, – поднял он глаза, – что много лет назад я жил посреди голой пустыни! Ни деревца, ни кустика! Ну, может, пара телеграфных столбов.

Потому что, скажу по секрету, и в сердце моем и в душе была пустыня. Сахро – такое это жесткое, сухое и безводное слово. А теперь, любезный, как видите, – сад Багишамал! – развел он руки. – И внутри меня – сад. И вокруг меня – сад. Любой может зайти, напиться из родника и посидеть в тени.

Тихо шелестели в ночи деревья под северным ветерком, будто вторили словам Дивана-биби. А Шухлик навострил уши на садовой своей голове, чтобы ничего не пропустить. Ведь не так уж часто доводится послушать человека, за которым, как верная собачка, ходит целый фруктовый сад.

Впрочем, наяву ли все это происходило, точно не известно. Кажется, Шухлик лишился чувств, стукнувшись о гранатовое дерево. Более того, потерял улыбку и сразу отстал от сада.

Несчастный и жалкий брел он опять по пустыне, собирая, как грибы в корзинку, свои потерянные чувства. Сад Багишамал виднелся неподалеку, но никак не удавалось нагнать его. И Шухлику было так одиноко, что хотелось высказать все печали.

– Горе мне, горе! – сокрушатся он, оглашая пустыню воплями. – Я самый злополучный и невезучий из всех ослов: никому не нужен, никто меня не любит!