Большая ничья. СССР от Победы до распада
Шрифт:
По мнению известного советского дипломата В.М. Фалина, Сталин пошел на заключение пакта с Гитлером, потому что хорошо знал низкую боеспособность Красной Армии, командный состав которой подвергся репрессиям в 1937–1938 гг. Боязнь войны на два фронта — против Германии и Японии — заставила его «прислониться к сильному». Однако термин «союз» применительно к германо-советским отношениям после 23 августа 1939 г. не употреблялся ни Гитлером, ни Сталиным. Это слово стало появляться в научных изданиях в годы перестройки{26}.
Заключение пакта, по мнению многих отечественных историков, подорвало веру Японии в своего стратегического союзника: широкомасштабная японская агрессия против Советского Союза «сдвигалась на неопределенное время»; 13 апреля 1941 г. был заключен японо-советский договор о нейтралитете, что стало для Германии неожиданным и неприятным сюрпризом. Заключив пакт о ненападении, Советский Союз показал всем, что не намерен быть «объектом» в чужих комбинациях и в состоянии отстаивать свои интересы так, как их понимало в тот момент советское руководство.
В современной российской историографии в последние годы оформилось еще одно направление по проблемам предвоенной сталинской внешней политики. Некоторые историки разделяют (с теми или иными оговорками) основные положения западной исторической науки. Так, Д.Г. Наджафаров считает, что у «сталинского Советского Союза» были собственные амбициозные геополитические замыслы, которые заключались «во всемерном усилении позиций социализма за счет и против капитализма», что в своей стратегии сталинское руководство исходило из «марксистских параметров», из «откровенной ставки на силу», из фактического отказа от «политико-дипломатических методов урегулирования». На основе анализа текста сталинского выступления 19 августа 1939 г. на заседании Политбюро Наджафаров пришел к выводу: в тот момент Сталин «не считал, что для безопасности СССР создалась прямая, непосредственная угроза (официальный тезис о вынужденном для Советского Союза характере пакта родился много позже)». Поэтому, заключает Наджафаров, существовала «альтернатива пакту» и выбор Сталина «в пользу нацистской Германии» был принят «исходя из доводов сугубо классовых»{27}. Академик А.О. Чубарьян считает, что корни данной политики следует искать «в диктаторском мышлении Сталина», который отдавал «предпочтение» тоталитарному гитлеровскому режиму, а не либеральным демократиям западного толка. Отсюда, подчеркивает Чубарьян, и сталинская установка на то, чтобы «империалистические блоки воевали друг с другом», а СССР, будучи «формально нейтральным», не только вышел бы из изоляции, но и «начал реализовывать широкую имперскую программу»{28}.
Некоторые историки не отрицают того факта, что Сталин стремился «обеспечить национально-государственные интересы СССР», но подчеркивают, что защиту этих интересов Сталин, исходя из геополитической составляющей этих интересов, видел в «расширении границ», т. е. рассматривал экспансию как «лучшее средство» для обеспечения безопасности страны{29}.
Публикация секретных документов позволяет уточнить официальную сталинскую оценку пакта о ненападении, данную им в речи 3 июля 1941 г. Так, 7 сентября 1939 г., когда немецкие войска громили Польшу и вторая мировая война стала для Европы свершившимся фактом, Сталин заявил в кругу ближайших сподвижников: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга… Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии… Следующий момент… подталкивать другую сторону… Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население»{30}.
Договорная система между СССР и Германией о взаимном ненападении, как считает большинство историков, не являлась гарантией безопасности для малых стран, попавших в их «сферу интересов». Данное мнение имеет и документальное подтверждение. 2 октября 1939 г. В.М. Молотов заявил латвийской делегации: «Нейтральные Прибалтийские государства — это слишком ненадежно»{31}.
Многие российские историки убеждены, что советские территориальные приобретения 1939–1940 гг. не компенсировали политические издержки, а тот факт, что Красная Армия «не смогла сколько-нибудь долго задержать противника на новой западной границе», свидетельствует и об отсутствии военного выигрыша. Следовательно, очевиден пассив сталинской политики и дипломатии в данном вопросе{32}.
Мнение автора
В какой степени сталинская предвоенная внешняя политика усилила обороноспособность Советского Союза? Факты свидетельствуют: мы отодвинули границу на запад, но не смогли подготовить ее к обороне. По мнению маршала К.К. Рокоссовского, затея строительства новых укрепрайонов вдоль новой западной государственной границы была «неуместной», т. к. общая обстановка к весне 1941 г. подсказывала, что СССР не успеет построить эти укрепления. «Долгом Генерального штаба было доказать такую очевидность правительству и отстоять свои предложения», — подчеркивал маршал{33}.
Значительная часть населения присоединенных территорий активно выступила против вхождения в СССР и установления советской власти. Какой организации обороны можно было ждать от руководства Прибалтийских республик? Например, уже вечером 22 июня 1941 г. правительство и руководство компартии Литвы вместе «со своим тесным активом» позорно бежали из столицы республики{34}.
По мнению многих военных историков, которое мы целиком разделяем, ненадежность в военно-оборонительном отношении территорий, присоединенных в 1939–1940 гг. к СССР, вынуждала советское руководство вместо заблаговременной подготовки обороны на рубежах рек Западная Двина и Днепр направлять войска и резервы для усиления непосредственно к новым западным границам. Так было накануне войны, так было и в начале войны с Германией, когда большинство резервных соединений направлялось к линии фронта для усиления армий прикрытия или нанесения плохо подготовленных контрударов советских войск. Все это облегчало немцам достижение их главной стратегической цели — быстрого разгрома и уничтожения наших сухопутных сил. На стороне Германии выступила Финляндия, недовольная территориальными потерями «зимней войны» 1939–1940 гг. К осени 1941 г. финские войска уже стояли по обе стороны Ладожского озера и были готовы вести дальнейшие боевые действия против СССР.
Таким образом, политическая цель, преследуемая Сталиным при заключении пакта с Германией, не была достигнута. Расширение территорий породило в советском руководстве некоторые иллюзии относительно нашей безопасности. Бесцеремонное насаждение советских порядков и репрессии против людей, не согласных с подобной политикой, привели к тому, что в самый ответственный момент — на начальном этапе Отечественной войны — население вновь присоединенных территорий не оказало должного сопротивления врагу. Тот факт, что после войны СССР удалось удержать эти территории за собой, также не должен вводить в заблуждение. В конце концов политическая воля Украины и Прибалтийских республик выразилась, когда позволили обстоятельства, в выходе из состава СССР.
Сталин придерживался тактики «подталкивания» в отношении противоборствующих сторон, но он не смог до конца просчитать последствия для СССР такой политической линии в разгорающемся мировом конфликте. Когда весной-летом 1941 г. события окончательно вышли из-под его контроля, он был вынужден идти вслед за событиями и винить в сложившейся ситуации военных, забывая, что цели проводимой им политики не имели соответствующих к этому средств. Советское руководство не продумывало не только политические, но также экономические, военные и психологические формы проявления своей новой политической линии, ее действительные возможности. Договор от 28 сентября 1 939 г. о «дружбе» с фашистской Германией фактически дезавуировал всю предшествующую антифашистскую идеологию Советского Союза. Подобная идеологическая переориентация сбивала с толку советских людей, вносила сумятицу в агитационную работу в войсках. По нашему мнению, именно политический просчет повлек за собой все остальные, в т. ч. неудачное для нашей страны начало войны с Германией летом-осенью 1941 г. Главный просчет, на наш взгляд, состоял в самом факте заключения пакта с агрессивной державой, поставившей себе долговременную программу завоевания «жизненного пространства» на Востоке и уничтожения коммунизма как социальной системы.
Отвлекающий маневр
Факты, накопленные к настоящему времени исторической наукой, позволяют с полным основанием утверждать, что, несмотря на заключение в августе 1939 г. пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом, обе стороны знали о неизбежности войны между ними. Об этом в первую очередь свидетельствовали их военные приготовления.
По мнению немецких историков, Гитлер считал, что союз с Россией невозможен и цель германской внешней политики — захват нового «жизненного пространства» на Востоке. В июле 1940 г. германский генеральный штаб был проинформирован о том, что Гитлер решил уже в мае 1941 г. «путем внезапного нападения на советскую Россию раз и навсегда избавить мир от угрозы большевизма»{35}.
Основываясь на скрупулезном изучении немецких источников, Г.-А. Якобсен пишет: «Не подлежит сомнению, что вопрос о том, как опередить готового к наступлению противника, не имел существенного значения для руководителей германского рейха. Нападение на Советский Союз было прежде всего проявлением нацистской экспансионистской политики (курсив наш. — В. П.). Это была “война на уничтожение”, которую Гитлер и ему подобные пытались узаконить, провозгласив “моральное право высшей расы” на установление “нового порядка” в Европе»{36}.
Что касается пакта о ненападении, то, по словам самого фашистского вождя, это был «брак по расчету». После неудачных переговоров с В.М. Молотовым в ноябре 1940 г. Гитлер заявил, что «этого пакта никогда и не было, ибо пропасть между нашими мировоззрениями достаточно глубока». Подготовка к войне с СССР шла в это время полным ходом — уже в начале ноября 1940 г. против СССР, по сообщениям советской разведки, было сосредоточено более одной трети сухопутных сил германской армии, включая все танковые и моторизованные дивизии.
18 декабря 1940 г. Гитлер утвердил план «молниеносной войны» против СССР под кодовым названием «Барбаросса». Стратегия немцев сводилась к разгрому в ходе «кратковременной кампании» противостоящих советских войск и их уничтожению, разгрому резервов, овладению территорией, включая Москву и Ленинград, выходу немецких войск на рубеж Волга — Северная Двина. Несмотря на отсрочку нападения на 5–6 недель из-за балканской кампании, Гитлер надеялся еще до наступления зимы захватить Москву и Донбасс. Он был твердо уверен, что сможет разгромить Советский Союз в ходе молниеносной войны{37}.
С февраля по июнь 1941 г. происходило сосредоточение и развертывание у наших западных границ главных сил вермахта. С середины мая, когда, по признанию немцев, скрыть подготовку Германии к агрессии было невозможно, начался очередной этап широкомасштабной немецкой дезинформационной кампании: предписывалось выдавать это сосредоточение войск за крупнейший в истории войн отвлекающий маневр, который якобы служит для маскировки последних приготовлений вермахта к вторжению в Англию{38}.