Чтение онлайн

В хрущевские времена указывалось, что Германии удалось сконцентрировать в своих руках экономические и военные ресурсы почти всей Западной Европы, создать блок единомышленников по агрессии, оснастить вермахт передовой техникой и вооружить его опытом ведения современной войны. Германская армия имела также «тщательно составленный и до мелочей продуманный план», а к моменту нападения вооруженные силы Германии были полностью отмобилизованы, укомплектованы и сосредоточены у западных границ СССР в «выгодной для наступления группировке». Как важнейший фактор называлась также внезапность нападения. Крупной ошибкой Сталина являлась недооценка им реальной угрозы войны, несостоятельность его расчетов на возможность предотвратить конфликт между СССР и Германией «мерами политического и дипломатического характера». Низкая боевая готовность Красной Армии объяснялась преимущественно ошибками военного руководства и Генштаба{58}.

В брежневские времена во многом вернулись к сталинским оценкам. Отмечалось, что наша армия своевременно была организационно перестроена и приведена в соответствие с новой боевой техникой, уровнем советской военной науки, а по технической оснащенности не отставала от армий крупнейших империалистических держав. Неудачи начального периода войны объяснялись тем, что Красная Армия сражалась в невыгодных, тяжелейших условиях, когда на стороне агрессора были «материальное превосходство, опыт ведения современной войны и фактор внезапности». Ни слова не было сказано о репрессиях командных кадров Красной Армии перед войной, что было одной из главных причин наших поражений{59}. Сегодня некоторые историки утверждают, что ошибки руководителей партии и государства, их беспечность и непомерное самомнение привели к трагедии 1941 г.{60} Авторы двухтомника «1941 год» — обширной и во многом уникальной документальной публикации — квалифицировали предвоенные ошибки советского политического руководства как «государственные преступления». Сказано сильно!

Многие историки (вслед за политиками и военными) заявляют, что один из основных просчетов заключался в определении возможного времени нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. В результате враг упредил нас в концентрации войск, в создании мощных наступательных группировок и добился превосходства в силах и средствах на главных направлениях. Войска Красной Армии, не приведенные в боеготовность, не заняли положенные им рубежи обороны, находились в лагерях, на полигонах, в стадии реорганизации, пополнения, передислокации и передвижения. Не будь этого, считает историк

B.А. Анфилов, даже при самом неудачном для нас развитии событий советские войска не отошли бы дальше Днепра{61}.

Однако при более глубоком рассмотрении причин катастрофы выясняется, что дело заключалось не только в просчетах, связанных с временем нападения. В своих записках, не вошедших в книгу «Воспоминания и размышления» и опубликованных сравнительно недавно, маршал Г.К. Жуков писал, что Сталин и «полностью согласное с ним» Политбюро не только ошиблись в своей оценке обстановки и всех прогнозах в отношении действий гитлеровской Германии («У Гитлера не хватит сил, чтобы воевать на два фронта, а на авантюру Гитлер не пойдет»), но и не приняли необходимого политического решения — разрешить высшему военному командованию заранее развернуть войска прикрытия в боевые порядки и создать на всех стратегических направлениях группировки войск, способные отразить массированные удары германской армии. По этой же причине, по мнению маршала, не был осуществлен еще до войны — весной 1941 г. — столь необходимый перевод основной промышленности «на военные рельсы». Жуков не снимает вины за поражение и с военного руководства, но ошибки последнего, по его твердому убеждению, были производными от политических просчетов Сталина и возглавляемого им правительства{62}.

Жуков также подчеркивал, что наши вооруженные силы в том состоянии, в котором они находились к началу войны, не могли отразить массированные удары германских войск и не допустить их глубокого прорыва. Отсутствовала надежная система ПВО страны, не имелось в достаточном количестве хорошо вооруженных и подготовленных танковых и механизированных соединений, слабо была развита бомбардировочная авиация, не уделялось должного внимания таким формам ведения войны, как оборона, не было сделано «надлежащих выводов из опыта начального периода второй мировой войны» и, наконец, замечает маршал, он сам «не успел взять в руки» сложнейшее дело руководства Генштабом.

Приведенное мнение одного из наиболее информированных представителей советской военной элиты, который в январе — июле 1941 г. возглавлял Генштаб, свидетельствует о наличии серьезных разногласий перед войной между политическим и военным руководством Советского Союза. Если быть более точным, то, видимо, следовало бы говорить о полном отсутствии самостоятельности в действиях военного руководства страны, его абсолютной зависимости в принятии решений от политиков даже в тех случаях, когда эти решения касались военных аспектов. Многие конкретные предложения наркомата обороны и Генштаба не были приняты Сталиным своевременно, время оказалось упущенным, перестраиваться пришлось уже в ходе войны, неся большие потери. Начальный ход войны продемонстрировал советскому руководству многие просчеты предвоенной политики, в т. ч. в области военного строительства, но на осознание этого факта также ушло время. Нужны были новые решения, принципиально пересматривающие всю стратегию войны.

Так, переход к стратегической обороне был осуществлен в период с 25 июня 1941 г. по конец месяца. Однако, как подчеркивают военные историки, мысль о переходе в контрнаступление «не оставляла Ставку Главного Командования еще несколько месяцев». Это проявилось и в ходе знаменитого Смоленского сражения. И только 27 сентября Ставка пришла к выводу о «неготовности» войск к серьезным наступательным операциям и приказала Западному фронту перейти к «жесткой упорной обороне»{63}. До этого военное и политическое руководство страны не сомневалось в правильности советской военной доктрины, главным стержнем которой была идея «ответного удара» и теория глубокого боя, заслонившие для нашей армии вопросы обороны. Только война показала, чего стоила теория, разработанная советскими генштабистами до войны. Попытка Сталина переложить вину за катастрофу на командование Западного фронта, верхушка которого была обвинена в измене и по приговору суда расстреляна через месяц после начала военных действий, свидетельствовала о чрезвычайной растерянности кремлевского правителя, его нежелании признать ошибки своей предвоенной политики.

Летняя катастрофа 1941 г. показала, что проводимые в СССР перед войной мероприятия по укреплению обороноспособности страны оказались недостаточными. Имеющиеся в распоряжении историков факты опровергают расхожую версию о «неожиданности нападения». Хотя немцы до последнего момента держали точную дату нападения в тайне, но, как считают многие историки, суммарный анализ всей информации, получаемой советской разведкой и ложившейся на стол Сталина, позволял сделать вывод о том, что германское руководство приняло политическое решение о нападении на Советский Союз. Эти историки полагают, что Сталин стоял перед проблемой не дефицита, а избытка информации, но по своей укоренившейся привычке никому не верить, маниакальной подозрительности он из всего потока сообщений брал то, во что желал верить. Ему казалось, что без завершения войны с Англией Германия, боясь войны на два фронта, не нападет на СССР. Поэтому он стремился всячески избежать конфликта с Германией, не спровоцировать ее на агрессию, чем и объясняется его нерешительность{64}.

Другие историки возражают: Сталин не шел на объявление всеобщей мобилизации до войны, т. к. в этом случае стал бы в глазах всего мира агрессором, что лишило бы СССР возможности создать антигитлеровскую коалицию и получить помощь от Англии и США. По их мнению, неправильно считать главной причиной катастрофы сталинское руководство, потому что были созданы и сосредоточены на западных границах в 1939–1941 гг. армии прикрытия, а в апреле-июне 1941 г. приняты дополнительные меры по повышению боеготовности Красной Армии. Поскольку фактически первым ударам войск агрессора 22 июня подверглись лишь 30 дивизий армий прикрытия из 237 дивизий западных приграничных округов и стратегического резерва, то ошибка Сталина заключалась лишь в переоценке боеспособности наших войск, значительно превосходивших вермахт по числу дивизий и боевой техники{65}.

Еще одна важная причина поражения — качество советского стратегического планирования перед войной. В соответствии с советским планом войны, войска первого стратегического эшелона должны были отразить первый удар врага и перенести действия на его территорию еще до развертывания наших главных сил и резервов. Этот план первоначальных боевых действий, по мнению военных историков, не учитывал того, что в первых кампаниях второй мировой войны (против Польши и Франции) немецкая армия наносила первый удар главными силами, сосредоточенными еще до начала вторжения. За счет высокой концентрации войск немцы создавали многократное превосходство в силах на направлении главных ударов. Советские же войска были растянуты по фронту и имели низкую оперативную плотность: вместо полагавшейся по Полевому уставу 1941 г. полосы обороны одной дивизии в 8–10 км, в действительности приходилось 40–60 км. Именно это обстоятельство, т. е. характер самого удара, нанесенного всей массой немецких бронетанковых войск, по словам маршала Г.К. Жукова, не был предусмотрен ни Генштабом, ни наркоматом обороны. Раз не был предусмотрен такой удар, далеко не все было сделано для его отражения.

Военные историки также отмечают, что группировка советских войск на границе не носила ни наступательный, ни оборонительный характер, а оперативная готовность войск оценивалась командованием без учета характера действий противника, что не дало возможности «постепенно наращивать боевую готовность войск в зависимости от складывающейся обстановки на границе»{66}.

Большинство историков сходятся на том, что одной из основных причин неудач Красной Армии в начале войны стало ослабление офицерского корпуса массовыми репрессиями. Погибли как «агенты иностранных разведок» и «враги народа» три маршала Советского Союза из пяти имевшихся в то время: в 1937 г. — М.Н. Тухачевский, в 1938 г. — В.К. Блюхер, в 1939 г. — А.И. Егоров. Из 16 командармов 1-го и 2-го рангов уничтожены 15; из 67 командиров корпусов — 60; из 199 комдивов — 136, погибли все 17 армейских комиссаров 1-го и 2-го рангов.