Чтение онлайн

КАК БЫ НИ БЫЛИ ДРАМАТИЧНЫ доктрина Трумэна и план Маршалла, они все же не оказали большого влияния на общую оборонную политику Соединенных Штатов. Ведущие американские чиновники в большинстве своём не ожидали, что русские предпримут военное нападение. Скорее, как и Кеннан, они беспокоились главным образом о психологической привлекательности коммунизма для испуганных граждан нестабильных стран. Отсюда вытекала необходимость «терпеливого» сдерживания, главным образом с помощью экономической помощи. [321]

Борьба за принятие Закона о национальной безопасности, в конце концов одобренного в 1947 году, показывает, насколько мало изменилась эта оборонная политика. Добиваясь принятия такого закона, Трумэн и другие надеялись, что Конгресс нанесет удар по межслужебным баталиям, создав офис министра обороны для разработки и координации военной политики. Вместо этого службы, в частности Министерство военно-морского флота при Форрестале, упорно боролись против централизации, и окончательный законопроект оставил службам значительную автономию. Форрестал стал первым министром обороны страны в сентябре 1947 года, и тогда он стал бороться за полномочия, против которых выступал, будучи министром ВМС. Он ничего не добился, пока его не сменили восемнадцать месяцев спустя.

В соответствии с Законом о национальной безопасности были созданы ещё два агентства, которые впоследствии стали важными частями американской оборонной бюрократии. Одно из них, Совет национальной безопасности (СНБ), должно было контролироваться Белым домом, а не Пентагоном, как того хотел Форрестал. Другое, Центральное разведывательное управление (ЦРУ), обещало дать Соединенным Штатам — наконец-то — постоянную бюрократию, занимающуюся сбором разведывательной информации. Устав оставлял неясным вопрос о том, в какой степени ЦРУ будет подвергаться полноценному надзору со стороны Конгресса, и неявно разрешал тайную деятельность. Ключевой пункт гласил, что ЦРУ может «выполнять другие функции и обязанности, связанные с разведкой, влияющей на национальную безопасность, как это может время от времени предписывать Совет национальной безопасности». [322]

Однако показательно, что в конце 1940-х годов Трумэн практически не использовал эти агентства. Он присутствовал только на двенадцати из первых пятидесяти семи заседаний СНБ. [323] Предшественник ЦРУ в военное время — Управление стратегических служб — был расформирован вскоре после окончания боевых действий в 1945 году, а его деятельность была распределена между вооруженными силами, которые не соглашались сотрудничать. Хотя он и принял создание ЦРУ, которое быстро занялось тайной деятельностью в Италии, он не уделял ему особого внимания на протяжении большей части своего президентства. Лишь позднее, в 1950–1960-е годы, положения Закона о национальной безопасности оказались существенным дополнением к централизованной власти государства.

Трумэн также продолжал бороться против больших расходов на оборону и полагаться в основном на экономическую помощь для ведения холодной войны. Это было верно даже тогда, когда русские устроили переворот в Чехословакии в феврале 1948 года. Трумэн писал своей дочери: «Мы столкнулись с точно такой же ситуацией, в которой Британия и Франция оказались в 1938–39 годах с Гитлером. Ситуация выглядит чёрной. Решение должно быть принято. Я собираюсь его принять». [324] Но он признавал, что, учитывая обычную военную мощь Советов, он мало что мог сделать с переворотом. То же самое происходило и на Капитолийском холме. Члены Конгресса гневно осудили Советы и повторно утвердили призыв в армию, но не предприняли никаких серьёзных шагов для повышения американской готовности.

Вскоре после этого, в июне 1948 года, русские установили блокаду Западного Берлина. Они сделали это по многим причинам, в основном потому, что были напуганы планами Запада по созданию независимой Западной Германии. Советская блокада вызвала ещё большие опасения среди политиков в Соединенных Штатах, некоторые из которых рекомендовали ввести американские войска в осажденный город. Администрация Трумэна воспротивилась такому варианту действий и вместо этого предприняла героический и в конечном итоге успешный воздушный мост, в рамках которого сотни самолетов ежедневно отправлялись на помощь жителям Западного Берлина. [325] Как и прежде, Трумэн отказывался предпринимать шаги, которые привели бы к значительной милитаризации холодной войны. Расходы на оборону оставались скромными, и Советы сохраняли значительное превосходство в военной силе в Европе.

СОБЫТИЯ, ПОДОБНЫЕ ЭТИМ, показали, насколько опасной стала «холодная война» к середине 1948 года. Она не только повышала риск вооруженных конфликтов, но и ухудшала политическую атмосферу внутри страны. Правые оппоненты обвиняли администрацию в «мягкости» по отношению к коммунизму. Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности охотно расследовал широкий спектр предполагаемой подрывной деятельности. Профсоюзы, университеты и другие крупные учреждения готовились к чистке от левых. [326] Советские спортсмены в 1948 году не принимали участия в Олимпийских играх в Лондоне и Санкт-Морице.

Администрация Трумэна не всегда умело справлялась с событиями, которые привели к такому кислому положению дел. В 1945 году Трумэн, неопытный и неуверенный в себе, был склонен к колебаниям. В начале 1946 года он и его советники разработали политику сдерживания, проявив твердость в отношении советского давления на Иран и Турцию, но все ещё не знали, как её применить. В 1947 и 1948 годах Соединенные Штаты действовали более решительно, особенно в рамках доктрины Трумэна и плана Маршалла. Эта политика, противостоящая советской холодности, символизировала поляризацию Востока и Запада.

В своей оборонной политике администрация Трумэна была в целом последовательна, предпочитая в основном бороться с Советами, монополизировав бомбу и полагаясь в остальном на иностранную помощь. Такой подход имел потенциальные недостатки, поскольку оставлял Соединенные Штаты без гибкого военного сдерживания во многих частях мира. Тем не менее, альтернатива — создание большого военного аппарата — была политически невозможна до 1948 года. Контроль над расходами на оборону привлекал население и его представителей в Конгрессе, которые были встревожены и все больше злились на Советы, но в то же время опасались новой войны и связанных с ней жертв. Сторонники политики жестких действий находили эти настроения в обществе разочаровывающими, поскольку они устанавливали ограничения для американских ответных мер.

Однако если сосредоточиться на ошибках администрации Трумэна или роли американского общественного мнения, то можно упустить самый значительный источник холодной войны в 1940-х годах. Это был уникальный сложный и биполярный мир, внезапно возникший после Второй мировой войны: два очень разных общества и культуры оказались лицом к лицу в мире потрясающего оружия. Отчасти беспокоясь о своей безопасности, Советы продолжали угнетать своих восточноевропейских соседей и угрожать западным интересам в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Американцы, верящие в демократию, возлагали большие надежды на свою способность и обязанность сдерживать подобные угрозы. Они также опасались, что СССР стремится к ещё более широкой территориальной экспансии, которая поставит под угрозу экономическое и политическое превосходство Соединенных Штатов. Лидеры каждой из сторон, зачастую считавшие друг друга худшими, оказались не в состоянии сдержать эскалацию напряженности.

Однако останавливаться на этом, возлагая ответственность за возникновение напряженности на обе стороны, значит игнорировать апокалиптический тон, который стал окружать советско-американские отношения в конце 1940-х годов и в последующий период. Отчасти это проистекало из тенденции администрации Трумэна, стремившейся занять твёрдую позицию, нагнетать внутренние страхи, чтобы заручиться политической поддержкой сдерживания. Трумэн и его советники знали, что война с Советским Союзом крайне маловероятна. Однако им необходимо было заручиться политической поддержкой внутри страны, ведь в Соединенных Штатах существует демократическая система. Чтобы заручиться этой поддержкой, они прибегли к изрядной порции настойчивых и несколько преувеличенных заявлений об опасности, которую Советский Союз и международный коммунизм представляют для «свободного мира».