Чтение онлайн

Все эти действия истощили военное ведомство, начав один за другим раунды ожесточенной и утомительной межведомственной борьбы за скудные ресурсы. К середине 1947 года вооруженные силы Соединенных Штатов насчитывали всего 1,5 миллиона человек, большинство из которых были нужны для укомплектования баз внутри страны или для выполнения оккупационных обязанностей в Европе и Японии. Хотя Америка сохранила крупнейший в мире военно-морской флот и военно-воздушные силы, у неё не было сухопутных войск, как заметил один историк, «чтобы вмешаться во что-то большее, чем незначительный конфликт, такой как территориальный спор между Италией и Югославией за Венецию-Джулию». [292]

Даже атомная монополия страны в эти годы имела сомнительную военную ценность. До середины 1950 года Соединенные Штаты в значительной степени полагались на старинные B–29S времен Второй мировой войны, которые базировались в Луизиане, Калифорнии или Техасе — слишком далеко, чтобы безопасно долететь до Советского Союза. По частным оценкам военных экспертов, в условиях войны на сброс атомной бомбы на СССР могло уйти две недели, и к этому времени крупные русские армии могли бы дойти до Парижа. Только после начала Корейской войны в июне 1950 года Соединенные Штаты получили новые, более дальнобойные бомбардировщики В–36, полностью оборудованные для действий над СССР. [293]

Атомный щит Америки в те годы был действительно тонким. К середине 1946 года у Соединенных Штатов было около семи атомных бомб типа «Нагасаки», а к середине 1947 года — около тринадцати. Использовать их было непросто. Их нужно было перевозить по частям; команда из семидесяти семи специалистов должна была неделю работать над окончательной сборкой А-бомбы, прежде чем она была готова к применению. Только специально разработанные самолеты могли нести бомбы, которые вряд ли были точными: испытательная бомба А на Бикини в Тихом океане в 1946 году промахнулась мимо цели на две мили. Урана, необходимого для делящихся бомб того времени, как известно, не хватало, и ожидалось, что его производство в будущем будет медленным. Высокопоставленные сторонники стратегических бомбардировок предполагали, что в предстоящей войне придётся в значительной степени полагаться на оружие Второй мировой войны, в основном тротил и зажигательные вещества. [294]

Сторонники жесткой политики в отношении СССР также находили в лучшем случае неоднозначную поддержку со стороны основных групп интересов. Вооруженные силы, конечно, боролись за увеличение ассигнований. А некоторые высшие должностные лица, такие как Форрестал, придерживались весьма широких взглядов на то, что необходимо для обеспечения национальной безопасности в долгосрочной перспективе, включая контроль над Западным полушарием, Атлантическим и Тихим океанами, систему периферийных баз, а также доступ к ресурсам и рынкам Евразии. [295] Тем не менее, Пентагон оказался относительно слабым на Капитолийском холме в конце 1940-х годов. Отчасти это объяснялось тем, что службы так ожесточенно сражались между собой. Кроме того, после Второй мировой войны военно-промышленный комплекс — злодей многих ревизионистских историй — не был сплоченным. Многие ведущие бизнесмены уже в 1943 году намеревались перепрофилироваться на прибыльное гражданское производство, и другие активно конкурировали за быстро растущий после войны потребительский внутренний рынок. Американский экспорт в эти годы фактически упал ниже нормы (в процентах от ВНП) преддепрессивных лет, никогда не превышая 6,5 процента в период с 1945 по 1950 год. За некоторыми исключениями лидеры бизнеса того времени представляли себе, что у страны есть обширный, растущий и в значительной степени самодостаточный внутренний рынок. Уверенные в прибылях на родине, они не слишком усердствовали в лоббировании американского экономического влияния за рубежом в послевоенные годы. [296] Именно в этом контексте внутренней нерешительности и военного сокращения Трумэн столкнулся со своим последним важным внешнеполитическим решением 1946 года: что делать с Генри Уоллесом, его «голубиным» министром торговли. Уоллес был одной из самых примечательных фигур в истории американской политики двадцатого века. Сын министра сельского хозяйства Хардинга и Кулиджа, он вырос республиканцем из Айовы и в 1920-х годах, будучи молодым человеком, стал известным фермерским редактором. Однако в 1928 году он поддержал кандидата в президенты от демократов Эла Смита, а в 1932 году — Рузвельта против Гувера. Прогрессивный и известный ученый в области генетики растений, он стал министром сельского хозяйства Рузвельта с 1933 по 1940 год, а затем вице-президентом во время третьего срока Рузвельта. Там он оставался заметным представителем и администратором Нового курса. Но многие политики-демократы находили его все более невыносимым. Он был застенчивым, мечтательным, с всклокоченными волосами, небрежно одетым и практически неспособным к светской беседе. Иногда он засыпал на конференциях. Он был прежде всего идеалистом и глубоко религиозным человеком, которого влекли ритуалы епископальной церкви, мистицизм белого русского гуру и моральные проблемы социального евангелия. [297] Если у него и был образец для подражания, то это был пророк Исайя.

К 1944 году у Уоллеса было много последователей среди либералов-демократов, которые восхищались его заботой об угнетенном мире. В 1942 году он провозгласил: «Век, в который мы вступаем… это век простого человека». Он добавил: «Народная революция на марше, и дьявол и все его ангелы не смогут одолеть её. Они не смогут одержать победу, потому что на стороне народа — Господь». Но умеренным и консерваторам надоели подобные идеалистические измышления, и они выступили против его переизбрания на пост вице-президента в 1944 году. Когда Рузвельт неохотно уступил, выбрав вместо него Трумэна, он компенсировал Уоллеса, назначив его министром торговли в начале 1945 года. Там Уоллес оставался, работая на человека, который сменил его на посту вице-президента, до конца лета 1946 года.

Ещё задолго до этого Уоллес стал глубоко интересоваться иностранными делами и размышлять о том, как столкнулись союзники по войне, особенно об ускоряющейся гонке вооружений. В июле 1946 года он написал длинное письмо Трумэну, в котором призывал к более примирительной политике в отношении Советского Союза. Его призыв был страстным:

Далее Уоллес подчеркнул понятное желание Советского Союза, как и России до 1917 года, стремиться к портам с теплыми водами и безопасности на своих границах. Соединенные Штаты должны предложить Советам «разумные… гарантии безопасности» и «развеять любые разумные основания для страха, подозрений и недоверия со стороны Советов. Мы должны признать, что мир изменился и что сегодня не может быть „единого мира“, если Соединенные Штаты и Россия не смогут найти способ жить вместе». [298]

Трумэн мог внимательно выслушать его, вовлекая Уоллеса в процесс выработки внешней политики. Или же он мог сказать ему, чтобы тот не лез не в своё дело. Однако ни тот, ни другой вариант не устраивал его. Вместо этого он оставил Уоллеса в кабинете министров и проигнорировал его непрошеный совет. Затем Уоллес снова начал действовать, предупредив президента о том, что 12 сентября он собирается выступить с важной речью перед митингом советско-американской дружбы в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке. В этой речи он высказал несколько критических замечаний в адрес Советского Союза и настаивал на том, что Соединенные Штаты не должны уступать коммунистам политический контроль над Западной Европой. Но в остальном он развил своё письмо, написанное в июле, приняв подход, основанный на сфере интересов, который допускал советское политическое (но не экономическое) господство в Восточной Европе. «Мы должны признать, что у нас не больше дел в политических делах Восточной Европы, чем у России в политических делах Латинской Америки, Западной Европы и Соединенных Штатов». [299]

В Мэдисон Сквер Гарден Уоллес довольно злорадно упомянул, что президент заранее прочитал его речь и сказал, что она отражает политику его администрации. [300] Это откровение вызвало шквал редакционных статей, в которых Трумэна порицали за поощрение таких «голубиных» идей. Ранее Трумэн заявил на пресс-конференции, что он «одобрил всю речь», но теперь он отступил от своих слов, и его состояние становилось все более тревожным. К 19 сентября он был в ярости, отмечая в частном порядке, что Уоллес был «нечетким», «пацифистом на 100%» и «мечтателем». «Все „артисты“ с большой буквы А, салонные мизинцы и мужчины с сопрановым голосом объединились вместе… Я боюсь, что они являются диверсионным прикрытием для дяди Джо Сталина». В этот момент Бирнс, пытавшийся твёрдо стоять на ногах на переговорах с Советами в Париже, гневно настаивал на том, чтобы Трумэн принял решение между Уоллесом и собой. Европейские союзники, указывал Бирнс, имели парламентские системы, в которых правительства должны были выступать единым фронтом. [301]

Затем Трумэн потребовал отставки Уоллеса и заменил его Гарриманом. Но этот эпизод нанес ущерб ему и его администрации. Бирнсу и другим, в том числе союзникам Америки, он казался колеблющимся. Уоллесу и многим представителям прессы он показался нечестным, пытаясь утверждать (неточно), что не ознакомился с речью заранее. Одно из характерных ехидных суждений о его выступлении было сделано в ответ на вопрос о том, почему Трумэн опоздал на пресс-конференцию в тот день: «Он встал сегодня утром, немного пошатываясь в суставах, и ему трудно засунуть ногу в рот». [302]

Можно утверждать, что этот опыт был очистительным для администрации Трумэна, по крайней мере в долгосрочной перспективе. В конце концов, Трумэн избавился от Уоллеса, чьи страстные взгляды были непримиримы, и мог попытаться сформулировать более единую политику. Когда в декабре он наконец освободил от должности Бирнса, заменив его Маршаллом, такое единство действительно сложилось. Но до этого оставалось ещё несколько месяцев, и Трумэн, избавившись от инакомыслящего, должен был отныне иметь дело со своеобразным мучеником, который в течение следующих двух лет возглавлял силы, выступавшие против сдерживания.