Чтение онлайн

К весне 1950 года он стал самой противоречивой общественной фигурой в стране. И Time, и Newsweek, хотя и критиковали его, поместили его на свои обложки. Опрос Гэллапа, проведенный в мае, показал, что 84% респондентов слышали о его обвинениях и что 39% считают их полезными для страны. [488] Это был необычайно высокий уровень общественного признания, и он заставил администрацию Трумэна обороняться. Был ли способ противостоять безрассудным обвинениям Маккарти?

Некоторые люди считали именно так. Учитывая то внимание, которое привлекал к себе Маккарти, говорили они, Трумэн и другие должны были немедленно осознать опасность и назначить беспристрастную следственную комиссию с голубой лентой, чтобы оценить его обвинения. [489] Но для этого, вероятно, потребовалось бы предоставить такой комиссии доступ к секретным личным делам. Для президента это было немыслимо. Вместо этого демократы попытались опровергнуть Маккарти. В феврале Трумэн ответил, что в обвинениях Маккарти «нет ни слова правды». В конце марта он заявил, что маккартисты — «величайший актив, которым располагает Кремль». [490] Сенатские демократы создали комитет во главе с Миллардом Тайдингсом из Мэриленда для расследования обвинений. Показания в комитете Тайдингса разоблачили многие из лжи и преувеличений Маккарти, и впоследствии в докладе большинства был сделан вывод, что это «мошенничество и мистификация, совершенные против Сената Соединенных Штатов и американского народа». [491]

Маккарти и его союзники, однако, отмахнулись от доклада Комитета Тайдингса, обвинив его в предвзятом прикрытии. Сенатор Уильям Дженнер из Индианы, ярый антикоммунист-республиканец, обвинил Тайдингса в том, что он возглавил «самое скандальное и наглое разоблачение предательского заговора в нашей истории». Маккарти назвал доклад комитета «зелёным светом для красной пятой колонны в Соединенных Штатах» и «знаком для предателей-коммунистов и попутчиков в нашем правительстве, что им не нужно бояться разоблачения». [492] Подобная реакция показала, почему было так трудно дискредитировать Маккарти и его союзников. До тех пор, пока президент отказывался передавать личные дела, Маккарти мог издеваться над любым комитетом, который пытался опровергнуть его обвинения.

Другие, кто сетует на восхождение Маккарти к славе, обвиняют в этом прессу. Репортеры, по их мнению, должны были более настойчиво требовать от него доказательств. Некоторые журналисты действительно были потрясены его поведением. Но в целом Маккарти удавалось манипулировать прессой. Многие издатели были глубоко консервативны и верили в то, что говорил Маккарти. Кроме того, репортеры не были редакторами, и они чувствовали себя обязанными записывать то, что говорил сенатор Соединенных Штатов, который был «новостью». Снова и снова его обвинения попадали в заголовки, возвещавшие о появлении в Соединенных Штатах красной угрозы. [493]

Тщательные журналистские расследования такого рода, которые возникли в 1960-х и 1970-х годах, вероятно, ослабили бы Маккарти. Но ожидать, что такая журналистика существовала в 1950-х годах, аисторично. В те времена репортерам плохо платили, и у них не было ни штата, ни денег, чтобы глубоко изучить обвинения Маккарти. Корпус вашингтонской прессы был невелик. Лишь позднее, на фоне растущего гнева по поводу «сокрытия» во время войны во Вьетнаме, значительное число репортеров стали упорно оспаривать «официальные» источники. Только в 1970-х годах, после Уотергейта, такое отношение стало широко распространенным среди политических журналистов США.

Другие аналитики маккартизма в ретроспективе пессимистично заключают, что он продемонстрировал восприимчивость американского народа к демагогическим призывам. Доказательства для таких мрачных обвинений демократии есть, но они ограничены. Нападки Маккарти на восточный истеблишмент действительно вызвали ответное эхо, особенно среди консервативных республиканцев. Как и Маккарти, некоторые из этих республиканцев буквально ненавидели Ачесона. «Я смотрю на этого парня», — сказал сенатор-республиканец Хью Батлер из Небраски. «Я наблюдаю за его умными манерами, его британской одеждой и этим новомодным, вечным новомодным курсом во всём, что он говорит и делает, и мне хочется крикнуть: „Убирайтесь! Убирайтесь! Вы олицетворяете все то, что было плохо в Соединенных Штатах на протяжении многих лет“». [494] Управляющий редактор газеты Эпплтона, родного города Маккарти, объяснил: «Мы не хотим, чтобы группа нью-йоркцев и жителей Востока указывала нам, кого мы пошлем в Сенат. Это наше дело, и не их». [495] Гнев, лежавший в основе таких комментариев, свидетельствовал о том, что в Соединенных Штатах по-прежнему сильны региональные обиды.

Буйство Маккарти также привлекало людей, питавших враждебность к элитам, особенно правительственным. Это чувство отражало устойчивые классовые, этнические и религиозные противоречия, которые периодически вырывались наружу на фоне более поверхностных проявлений народного консенсуса в США. Представители рабочего класса, с трудом выбившиеся в люди после войны, возмущались, когда «образованные» либералы смотрели свысока на их достижения и стиль жизни. Кроме того, многие американцы восточноевропейского происхождения горячо реагировали на заявления Маккарти о том, что демократы «продали» массы за железный занавес. Многие католики, ненавидящие «безбожный» коммунизм, также, казалось, поддерживали его крестовые походы. Маккарти, как и Джордж Уоллес из Алабамы в 1960-х годах, часто апеллировал ко всем этим группам, подчеркивая влияние тех, кто был богаче и влиятельнее. Социолог Джонатан Ридер верно замечает, что Маккарти продвигал «риторику плебейского презрения к эфетным вещам» и «ускорил движение правых к консерватизму, заметно более мажоритарному, чем раньше». [496]

Феномен маккартизма, однако, не следует рассматривать как широко популярное движение или как движение, состоявшее в основном из представителей рабочего класса, католиков или этнических групп. Миллионы таких людей, в конце концов, все ещё склонны голосовать за демократов и отвергать маккартистское видение мира. Скорее, о маккартизме можно сказать три вещи. Во-первых, в значительной степени его сила заключалась в испуганном и расчетливом поведении политических элит и связанных с ними групп интересов, а не в людей в целом. Во-вторых, многие беспартийные республиканцы взяли на себя инициативу по поддержке своего безрассудного коллеги. В-третьих, маккартизм опирался на антикоммунистические страхи — опять же, наиболее сильные среди элит — которые уже достигли пика в начале 1950 года. [497]

Роль политических лидеров действительно была очень важна. Те, кому приходилось баллотироваться, часто были очень осторожны. Большинство из них не любили Маккарти лично и были потрясены его поведением. Но ярость его нападок и его кажущаяся неуязвимость для критики потрясли многих из них. Они не хотели выступать против него, особенно в год выборов. Некоторые из наиболее боязливых представителей офисов были выходцами из рабочего класса и католических округов. Среди них был и представитель Джона Ф. Кеннеди, чей отец был другом и покровителем Маккарти. «У Маккарти может что-то быть», — сказал Джек. Ни в качестве представителя, ни (после 1952 года) в качестве сенатора Кеннеди не выступал против Маккарти.

Многие сенаторы-республиканцы горячо поддержали своего коллегу. Для некоторых это было вполне естественно: они уже давно выступали с подобными обвинениями. В тот же день, когда Маккарти выступал в Уилинге, Гомер Кейпхарт из Индианы поднялся в Сенате, чтобы спросить: «Сколько ещё нам придётся терпеть? Фукс, Ачесон, Хисс, водородные бомбы, угрожающие снаружи, и новый диализм, разъедающий жизненные силы нации! Во имя Небес, это лучшее, на что способна Америка?» [498] Тогда и позже Кейпхарт, Дженнер и другие консерваторы с радостью поддержали своего висконсинского коллегу. Когда Трумэн выдвинул Маршалла на пост министра обороны после начала войны в Корее, Дженнер осудил бывшего госсекретаря как «живую ложь» и «подставное лицо предателей». [499]

Если бы только эти республиканцы выступили в защиту Маккарти, ему, возможно, пришлось бы труднее в Сенате, в прессе и среди американского народа. Но Маккарти также заручился поддержкой Роберта Тафта, «мистера республиканца», самого влиятельного политика из числа республиканцев на Капитолийском холме. Тафт не был близок к Маккарти или к фанатикам вроде Дженнера и не считал, что подрывная деятельность угрожает нации. Но Тафт, как и большинство его коллег-республиканцев на холме, решительно выступал против дрейфа американской внешней и внутренней политики со времен «Нового курса». Ему очень не нравился Ачесон, одна из любимых мишеней Маккарти. Потрясенный неожиданной победой демократов в 1948 году, Тафт жаждал смутить и победить их. Он также надеялся выиграть президентскую номинацию в 1952 году. И он знал, что антикоммунизм был политически популярен. По всем этим причинам Тафт отказался осудить своего коллегу. Маккарти, по его словам, должен «продолжать говорить, и если одно дело не сработает, он должен приступить к другому». Это была безответственная позиция, которая отражала особенно жесткую партийную атмосферу того времени. [500]