Чтение онлайн

Ярые противники коммунизма часто пользовались значительной поддержкой со стороны консервативных групп интересов, многие из которых тесно сотрудничали с Гувером. Американский легион был одной из них, Торговая палата Соединенных Штатов — другой. Правые издатели, такие как полковник Роберт Маккормик из Chicago Tribune и стареющий, меланхоличный Уильям Рэндольф Херст, владевший общенациональной сетью газет, регулярно (а иногда и истерично) поднимали тревогу против диверсантов внутри страны и коммунистов за рубежом. Патриотические организации, такие как «Дочери американской революции», тоже не остались в стороне. Ведущие прелаты католической церкви, а также рыцари Колумба были особенно возмущены атеизмом коммунизма. Фрэнсис кардинал Спеллман из Нью-Йорка был своего рода капелланом холодной войны и активно помогал ФБР выкорчевывать красных из американских учреждений. [435]

К середине 1946 года ряд антикоммунистических либералов и левых присоединились к этому хору против коммунизма в стране и за рубежом. Среди них были профсоюзные лидеры, интеллектуалы и другие люди, которые присоединились к ADA и которые беспокоились о влиянии коммунистов в рабочем движении и других высших кругах. [436] Эти либералы выступали против крайних и порой иррациональных высказываний о коммунизме, которые исходили от крайне правых. Они ненавидели краснобаев вроде Никсона. В отличие от многих консерваторов, их не очень беспокоило, что коммунизм угрожает частной собственности в Соединенных Штатах. Но, пытаясь сотрудничать с коммунистами в прогрессивных делах, они были уверены, что американские коммунисты получают свои маршевые приказы из Москвы. [437] Ирвинг Хау, демократический социалист, объяснял: «Те, кто поддерживал сталинизм и его жалкие предприятия у нас или за границей, помогли испортить культурную атмосферу, помогли привнести тоталитарные методы в профсоюзы, помогли совершить одну из величайших ложь двадцатого века, помогли уничтожить все возможности для возрождения серьёзного радикализма в Америке». [438]

Вопрос о том, была ли американская коммунистическая партия настолько чуждой организацией, как утверждали Хау и другие, до сих пор вызывает разногласия у историков. Некоторые точно отмечают, что партия, достигнув пика членства в 1945 году, пошла на спад в конце 1940-х годов. Хотя до 1949 года она пользовалась влиянием среди некоторых профсоюзов, она вряд ли была мощной силой в американской политике, а её лидеры не получали большой помощи из Москвы. Кроме того, многие американские коммунисты в профсоюзных организациях были честными, эффективными и популярными среди рядовых членов. Тем не менее Хау и другие были правы, сетуя на последовательность, с которой ведущие партийные функционеры — в отличие от многих менее значимых членов партии — следовали линии Москвы по всем основным вопросам, включая переворот в Чехословакии и Берлинский воздушный мост. [439] Некоторые из лидеров действительно сдали Кремлю свою интеллектуальную независимость и свой патриотизм. И Хау, безусловно, был прав, говоря о пагубном влиянии такой жесткой и бескомпромиссной партии на шансы возрождения независимых левых в Соединенных Штатах.

Ещё один вопрос, разделяющий историков, касается того, в какой степени «широкая общественность» способствовала «красному страху». Следует ли подчеркивать роль элит — партийных республиканцев, лидеров групп интересов, антикоммунистических либералов — или рассматривать элиты как отражение «гласа народа»? На этот вопрос нет однозначного ответа, отчасти потому, что опросы общественного мнения на эту тему дают противоречивые данные. Однако аналитики, сосредоточившиеся на элитах, вероятно, имеют более веские аргументы, поскольку большинство американцев в конце 1940-х и начале 1950-х годов лишь постепенно начинали беспокоиться о подрывной деятельности. Как заметил Уильям Левитт о своих жителях пригородов, люди были слишком заняты, чтобы сильно беспокоиться о коммунистах, не говоря уже о том, чтобы вести крестовые походы против красных. Опрос, проведенный в 1954 году в разгар «красной угрозы», показал, что только 3 процента американцев когда-либо знали коммунистов; только 10 процентов сказали, что знали людей, которых хотя бы подозревали в том, что они коммунисты. В том же исследовании был сделан вывод: «Внутренняя коммунистическая угроза, возможно, как и угроза преступности, не ощущается непосредственно как личная. О ней читают, о ней говорят и даже иногда сердятся. Но представление о среднем американце как о человеке с нервными расстройствами, дрожащем от страха, что он не найдёт красного под кроватью, явно не соответствует действительности». [440]

Тем не менее, в некоторых случаях антикоммунизм проникал довольно глубоко. Уже в 1946 году опросы показали, что 67% американцев выступали против того, чтобы коммунисты занимали государственные должности. Опрос 1947 года показал, что 61 процент респондентов выступал за то, чтобы объявить коммунистическую партию вне закона. [441] Политические лидеры и антикоммунистические группы давления помогли пробудить эти народные чувства; они не возникли сами по себе. Но было немало свидетельств того, что горячие патриотические и антикоммунистические эмоции было несложно разжечь, как только усилились опасения холодной войны. Когда в 1947–48 годах администрация Трумэна отправила по стране так называемый «Поезд свободы», его встречали восторженные толпы, духовые оркестры и патриотические речи. По оценкам, 4 миллиона человек пришли посмотреть на экспонаты поезда, среди которых были Декларация независимости, Конституция и Доктрина Трумэна. [442] Особенно очевидно, что большинство американцев продолжали мало заботиться о гражданских свободах в ближайшие послевоенные годы. Американцы 1940-х и начала 1950-х годов, возможно, не очень беспокоились о том, что под кроватью прячется множество коммунистов, но они часто были готовы поверить, что члены партии и сочувствующие им опасны для Республики. Исходя из таких убеждений, либеральные организации в эти годы начали резкую чистку коммунистов. К 1949 году профсоюзы, NAACP, Городская лига и Конгресс расового равенства в значительной степени преуспели в этом, а в 1950 году NAACP решила исключить отделения, в которых преобладали коммунисты. [443]

Гражданские свободы оказались в осаде и в сфере образования. Те, кто хорошо знал историю образования в Соединенных Штатах, не были удивлены таким развитием событий, поскольку налогоплательщики давно требовали, чтобы школы и колледжи пропагандировали национальные ценности. Патриотизм, которому в школах учат салютом флагу и Клятвой верности, подчеркивался в классах, прославляющих американский путь. В 1940 году двадцать один штат требовал от учителей клятвы верности. Поэтому было мало оснований полагать, что школьные советы, директора или администраторы колледжей будут вести себя намного иначе, чем другие американские чиновники, оказавшиеся в плену «красной угрозы».

То, что начало происходить в конце 1940-х годов, тем не менее, обеспокоило осажденных гражданских либертарианцев в академическом мире. В 1948 году Вашингтонский университет уволил трех преподавателей — двух из них с правом преподавания, — когда они отказались отвечать на вопросы законодателей штата о том, состоят ли они в коммунистической партии. Преподаватели так и не смогли найти другую академическую работу. Позже в том же году Американская федерация учителей, ведущий профсоюз, проголосовала против того, чтобы коммунисты могли преподавать, а Совет регентов Калифорнийского университета потребовал от преподавателей дать клятву о непринадлежности к коммунистической партии. Преподаватели, отказавшиеся подписать клятву, оказались втянуты в долгую междоусобную полемику. В итоге тридцать один человек, включая тех, кто имел право занимать должность, был уволен. [444]

Хотя законодатели и другие аутсайдеры возглавляли эти антикоммунистические крестовые походы, они нашли видных педагогов, готовых согласиться с большей частью их программы. Чарльз Сеймур, президент Йельского университета, заявил: «В Йеле не будет охоты на ведьм, потому что ведьм не будет. Мы не собираемся нанимать коммунистов». Президенты Конант из Гарварда и Эйзенхауэр из Колумбии возглавили комиссию, которая в 1949 году пришла к выводу, что коммунисты «непригодны» для преподавания. Американская ассоциация университетских профессоров (AAUP) выступила против клятвы верности и увольнения преподавателей за принятие Пятой поправки, но признала право администрации университетов требовать от профессоров ответов на вопросы о их политике. Двигаясь с мучительной медлительностью, AAUP не порицала университеты, нарушающие гражданские свободы, до 1956 года. [445]

Все, кто занимал жесткую позицию, по сути, поддерживали мнение, что коммунисты, будучи приспешниками Москвы, отказались от независимости мысли. Сидни Хук, известный философ, защищал автономию учебных заведений, но говорил, что администрация университетов может и должна защищать свои кампусы от подобного влияния. Хук повторил, что коммунисты не могли свободно мыслить самостоятельно: существовала партийная линия «для каждой области мысли, от искусства до зоологии». [446] Лидер социалистов Норман Томас, ветеран ожесточенных боев с коммунистами на протяжении многих лет, согласился: «Право коммуниста на преподавание должно быть отклонено, потому что он отдал свою свободу в поисках истины… Тот, кто сегодня упорствует в приверженности коммунистам, либо слишком глуп, либо слишком нелоялен к демократическим идеалам, чтобы его можно было допускать к преподаванию в наших школах». [447] Было бы преувеличением говорить о том, что «красная угроза» терроризировала американскую академию в целом. [448] Большинство университетов и многие отдельные преподаватели защищали академические свободы. [449] Тем не менее, «красная угроза» в сфере образования была деморализующим эпизодом, особенно в не самых высоких башнях университетов, где академическая свобода считалась безопасной. Школы и колледжи опасались оставлять на своих факультетах тех, кто отказывался отрицать свою принадлежность к коммунистам. Столкнувшись с подобными проблемами, некоторые администраторы и преподаватели, не являющиеся коммунистами, поспешили предположить, что все коммунисты одинаковы, не спрашивая, прилагают ли преподаватели-коммунисты какие-либо усилия для индоктринации студентов, и не делая различий между теми преподавателями, которые были хорошими учеными и учителями, и теми, которые таковыми не являлись. Преподаватели стали осторожнее, и некоторые из них сильно пострадали. [450] Хотя оценки разнятся, считается, что около 600 учителей и профессоров государственных школ в эти годы потеряли работу из-за обвинений в том, что они были коммунистами или симпатизировали коммунистам. Чёрные списки часто гарантировали, что их не возьмут на работу в другом месте. [451]

БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ импульса для маккартизма в начале 1950-х годов возникла в период с 1947 по 1949 год и была вызвана деятельностью правительства. Некоторые из этих действий, например, усилия Комитета Палаты представителей по антиамериканской деятельности (HUAC), исходили от фанатиков правого крыла и политических оппортунистов в Конгрессе. [452] Другие исходили от Министерства юстиции (включая ФБР) администрации Трумэна. Задолго до того, как Маккарти занял своё место на национальной сцене, все более энергичные правительственные декораторы подняли занавес над драмой «красной угрозы», которая, судя по всему, получила популярность на избирательных участках. [453]

По общему мнению, самым стойким злодеем этой драмы был Гувер, который начал свою охоту за диверсантами, когда в 1919 году генеральный прокурор Вудро Вильсона А. Митчелл Палмер поставил его во главе недавно созданного Отдела общей разведки Министерства юстиции. Гуверу тогда было 24 года. [454] Он быстро создал специальные досье практически на всех известных в стране радикалов и проделал работу, которая во многом способствовала «красной угрозе» 1919 года. К 1924 году он возглавил ФБР и занимал этот пост в течение сорока восьми лет, вплоть до своей смерти на этом посту в 1972 году. Гувер был тщеславен, окружен подхалимами, одержим порядком и рутиной. Людей, которые встречались с ним в последние дни его работы в ФБР, вели через многочисленные «трофейные комнаты» в его кабинет, который светился фиолетовым светом, отпугивающим насекомых, который Гувер, будучи ипохондриком, установил для «уничтожения током» вредных микроорганизмов. [455] Гувер царственно восседал за письменным столом на помосте высотой в шесть дюймов и смотрел на своих посетителей сверху вниз. На протяжении всей своей карьеры он принимал на работу очень мало чернокожих или представителей других меньшинств. Те, кого нанимали, проводили большую часть времени за рулем его лимузина, подавая ему полотенца или отмахиваясь от мух.