Чтение онлайн

Тафт, хотя и пользовался влиянием среди своих коллег-республиканцев, не смог заглушить всю сенатскую оппозицию Маккарти. В июне 1950 года семь либеральных сенаторов-республиканцев во главе с Маргарет Чейз Смит из штата Мэн опубликовали «Декларацию совести», в которой жаловались на то, что Сенат используется как «рекламная площадка для безответственных сенсаций». Более того, сомнительно, что Тафт — или кто-либо другой — смог бы заставить замолчать Маккарти, который упивался тем вниманием, которое он вызывал. Тем не менее, поддержка Маккарти со стороны партии, особенно в Сенате, сделала многое, чтобы придать маккартизму видимость политической респектабельности с 1950 по 1954 год.

Подчеркнуть роль элиты в поддержке Маккарти — значит опровергнуть мнение о том, что он пользовался большой поддержкой населения. Опросы, действительно, показали, что это не так; лишь однажды, в 1954 году, более 50 процентов американцев заявили, что поддерживают его. Тем не менее, должностные лица знали, что громко и настойчиво выступать против коммунизма выгодно с политической точки зрения, особенно после тревожных сигналов, прозвучавших в американском обществе в конце 1949 и начале 1950 года: у Советов есть бомба, у красных есть Китай, Хисс лгал, Фукс был шпионом. Это были широко известные, вызывающие глубокую тревогу события, которые уже способствовали распространению красных страхов в профсоюзах, школах и университетах, в Голливуде, в самой администрации Трумэна — задолго до того, как Маккарти выступил со своими заголовками. Именно в этой атмосфере страха и подозрительности времен холодной войны Маккарти и его хорошо поставленные союзники смогли разгуляться.

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД на маккартизм и послевоенную «красную угрозу», Джордж Кеннан был близок к отчаянию:

Другие наблюдатели были чуть менее пессимистичны, чем Кеннан, который всегда сомневался в способности демократии справиться с кризисом. Действительно, Маккарти в конце концов перестарался и в 1954 году попал в народную немилость. [502] После этого «красные страхи», запятнавшие американскую политику и общество, пошли на убыль. Тем не менее у Кеннана были основания для пессимизма, ведь падение Маккарти произошло более чем через четыре года после того, как он начал буйствовать в Уилинге, более чем через пять лет после того, как антикоммунисты провели чистку профсоюзов, школ и колледжей, более чем через шесть лет после того, как правительство начало использовать Закон Смита для посадки коммунистических лидеров в тюрьму, и более чем через семь лет после того, как Трумэн ужесточил программы лояльности, а HUAC атаковал Голливуд. По оценкам, за эти восемь лет несколько тысяч человек потеряли работу, несколько сотен были посажены в тюрьму, более 150 депортированы, а двое, Юлиус и Этель Розенберг (коммунисты, арестованные в 1950 году после новых разоблачений по делу Фукса), были казнены в июне 1953 года по обвинению в заговоре с целью шпионажа. [503]

Кроме того, Кеннан был прав, когда сетовал на два более широких результата послевоенной «красной угрозы». Во-первых, она ограничила общественную жизнь и свободу слова. До пика «красной угрозы» многие общественные деятели были одновременно и либералами, и антикоммунистами, не особо беспокоясь о том, что на них навесят «розовый» ярлык или обвинят в «нелояльности». Однако во время «красной угрозы» либеральные политики и интеллектуалы стали уязвимы для обвинений в «мягкости» по отношению к коммунизму — и даже хуже. Некоторые из них приглушили свой либерализм, особенно в 1950-х годах. Как сказала Диана Триллинг много лет спустя, «Маккарти не только деформировал наше политическое мышление, он… загрязнил нашу политическую риторику. [Он] оказал длительное влияние на поляризацию интеллектуалов этой страны и закрепил антикоммунизм как позицию выбора среди людей доброй воли». [504]

Во-вторых, маккартизм помог затянуть своеобразную смирительную рубашку на внешней и оборонной политике Америки. Насколько сильно она была затянута, остается спорным. Некоторые из основных политических инициатив 1949–50 годов — милитаризация НАТО, непризнание Народной Республики, развитие Супера, поддержка СНБ–68 — все равно бы произошли, как встревоженная реакция правительственных чиновников, столкнувшихся с таким врагом, как Сталин, особенно после того, как Советы получили бомбу в 1949 году. Тем не менее, «смирительная рубашка» была тесной. Красная угроза помогла превратить понятные опасения по поводу намерений коммунистов в требования самых жестких ответных мер. Могла ли гонка вооружений, как ядерных, так и других, быть менее опасной, чем она стала после 1950 года? Могли ли Соединенные Штаты осторожно навести мосты с Народной Республикой и тем самым вбить клин между Советским Союзом и Китаем? Эти и другие варианты были бы политически опасными после ужесточения холодной войны в 1946 году, но «красная угроза» сделала так, что они не были серьёзно изучены. Особенно после 1949 года политики, ученые и писатели, осмеливавшиеся предлагать инициативы, которые казались «наивными» или «мягкими» по отношению к коммунизму, ещё больше, чем раньше, рисковали потерять должность или репутацию.

Наконец, «красная угроза» немного омрачила приподнятое настроение американской жизни того времени. Именно «немного», потому что послевоенное процветание росло с 1950 по 1954 год ещё более быстрыми темпами, чем в 19 451 948 годах. Растущие личные ожидания миллионов американцев — в большинстве своём не затронутых «красным страхом» — становились все более грандиозными. С этой точки зрения «Красную угрозу» можно рассматривать как позорную сагу о чрезмерной реакции и нетерпимости; она оставила шрамы. Тем не менее, в долгосрочной перспективе она не остановила большинство американцев в их ожидаемом стремлении к хорошей жизни.

В Соединенных Штатах мало памятников, посвященных Корейской войне. К 1960-м годам большинство американцев постарались вычеркнуть эту войну из памяти. Многие, кто позже смотрел «M*A*S*H», популярный телесериал об американском медицинском подразделении в Корее, считали, что действие эпизодов происходит во Вьетнаме. Другие американцы вспоминали войну как относительно незначительную «полицейскую акцию», как однажды назвал её Трумэн. Одна из книг, посвященных этому конфликту, называется «Забытая война». [505]

Эта национальная амнезия вполне объяснима, ведь Корейская война, в которой американские и союзные войска противостояли Северной Корее и Китаю с июня 1950 по июль 1953 года, кажется незначительной по сравнению с двумя мировыми войнами и десятилетней битвой Америки во Вьетнаме. Однако в то время корейский конфликт имел большое значение как внутри страны, так и за рубежом. Несколько раз во время войны Трумэн и его советники опасались, что она может перерасти в Третью мировую войну. Будучи преисполнены решимости остановить, как им казалось, волну мирового коммунизма, они ненадолго задумались о применении ядерного оружия. Хотя они предотвратили завоевание Южной Кореи, им не удалось достичь более широкой цели — воссоединения полуострова под некоммунистическим контролем, — которую они поставили перед собой осенью 1950 года. Война имела долгосрочные дипломатические, экономические и внутренние последствия. Это была далеко не незначительная полицейская акция, а жестокий, кровавый конфликт, который опустошил Корею и привел к почти 4 миллионам жертв (погибших, раненых и пропавших без вести), более половины из которых составляли гражданские лица. Погибли 33 629 американцев и 103 284 были ранены. [506]

КОРНИ КОРЕЙСКОГО КОНФЛИКТА уходят во Вторую мировую войну. Когда в августе 1945 года закончилась Вторая мировая война, Соединенные Штаты и Советский Союз (вступившие в борьбу с Японией в последний момент) взяли на себя ответственность за капитуляцию вражеских сил на Корейском полуострове — гористой, богатой полезными ископаемыми территории, которую Япония аннексировала и жестоко управляла ею с 1910 года. Чиновники Пентагона поспешно взглянули на карту и приняли решение о 38-й параллели как о линии, разделяющей страну в оккупационных целях — СССР на севере, США на юге — до тех пор, пока она не сможет быть воссоединена в будущем. Это была срединная линия, проходящая примерно в 300 милях к югу от реки Ялу, по которой проходила большая часть северной границы Кореи с Маньчжурией, и в 300 милях к северу от самых южных участков побережья, вдающихся в Японское море в юго-западной части Японии. В каждой половине страны проживало около 10 миллионов корейцев, причём большая часть промышленности находилась на севере, а большая часть сельского хозяйства — на юге. [507]

Холодная война быстро развеяла надежды на воссоединение и независимость Кореи. Вместо этого 38-я параллель стала границей, разделяющей два враждебных режима. Ким II Сен, харизматичный молодой коммунист, захватил власть на Севере; Сингман Ри, антикоммунист с американским образованием, взял бразды правления на Юге. В 1948 году регионы стали отдельными государствами: Народная Демократическая Республика на Севере и Республика Корея (РК) на Юге. Ким управлял тираническим режимом; противников обычно казнили без суда и следствия. Режим Ри был чуть менее авторитарным, но так же стремился к воссоединению путем завоеваний. В 1945–1950 годах на несчастном полуострове шли бои между партизанами обеих сторон, в которых погибло около 100 000 человек. Когда в ночь на 25 июня (24 июня по американскому времени) северокорейские войска вторглись на территорию Южной Кореи, они значительно расширили конфликт, который уже давно истощил терпение оккупационных властей обеих стран. [508]