Чтение онлайн

Гувер работал над искоренением подрывной деятельности больше, чем над любым другим видом деятельности. Для этого он использовал обширную и запутанную сеть информаторов, некоторые из них были тайными агентами, другие, как кардинал Спеллман, — известными общественными деятелями, готовыми сотрудничать в антикоммунистическом крестовом походе. Взамен он предоставлял им информацию о диверсантах в их среде. Казалось, ни один слух не был для Гувера слишком пустяковым, особенно если он касался сексуальных отношений. Большая часть информации — факты, слухи, мелочи — попадала в его секретные файлы.

Эти многочисленные недостатки были хорошо известны критикам в годы правления Трумэна. Бернард Де Вото в 1949 году гневно осуждал использование Гувером «сплетен, слухов, клеветы, злословия, злобы и пьяных выдумок, которые, попадая в заголовки газет, разрушают репутацию невинных и безобидных людей… Мы потрясены. Мы напуганы. Иногда нас тошнит. Мы знаем, что эта вещь воняет до небес, что она представляет собой лавинообразную опасность для нашего общества». [456] Трумэн в частном порядке жаловался: «Мы не хотим ни гестапо, ни тайной полиции. ФБР движется в этом направлении. Они занимаются скандалами, связанными с сексуальной жизнью, и обычным шантажом… Этому надо положить конец». [457] Но Трумэн не предпринял никаких усилий, чтобы уволить его. Он воздерживался от открытой критики Гувера, даже когда понял, что директор снабжал информацией о предполагаемых диверсантах врагов его администрации. Трумэн даже полагался на ФБР, чтобы проверять лояльность федеральных служащих и помогать преследовать коммунистических лидеров. [458] Когда Трумэн покинул свой пост в самый разгар «красной угрозы», Гувер и ФБР были сильнее, чем в 1945 году.

Причины успеха Гувера было несложно обнаружить. Одна из них заключалась в его тщательно созданной репутации борца с преступностью. Другая заключалась в том, что у него была, по-видимому, большая куча компромата на людей, занимающих высокие посты в общественных местах. Гувер также был непревзойденным бюрократом. Больше, чем большинство высокопоставленных чиновников 19 201 930-х годов, он тогда овладел искусством связей с общественностью. Когда агенты ФБР убили Джона Диллинджера, «врага народа номер один», Гувер поставил это себе в заслугу. Не менее важно и то, что Гувер вряд ли был слоном-изгоем. Он обычно следил за тем, чтобы полномочия на такие агрессивные действия, как прослушивание и подслушивание, исходили сверху. Снова и снова он получал такие заверения от президентов и генеральных прокуроров, которые признавали, что Гувер владеет информацией, которая им нужна — или они считают, что нужна, — чтобы её иметь.

Одним из главных злодеев в драме «красной угрозы» была HUAC, которая привлекла некоторых из самых реакционных и фанатичных людей в общественной жизни. [459] Один из высокопоставленных демократов, Джон Рэнкин из Миссисипи, был особенно ярым антисемитом и расистом. Осуждая деятельность по защите гражданских прав в 1950 году, Рэнкин воскликнул: «Это часть коммунистической программы, заложенной Сталиным примерно тридцать лет назад. Помните, что коммунизм — это идиш. Я понимаю, что все члены Политбюро, окружающие Сталина, либо идишисты, либо женаты на них, и это касается и самого Сталина». [460] Ещё один представитель HUAC, республиканец Дж. Парнелл Томас из Нью-Джерси, был позже осужден за незаконное увеличение зарплаты. Третьим членом стал Никсон, который после 1946 года сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы превратить HUAC в агрессивного агента по борьбе с коммунизмом. Его упорные труды принесли ему национальную известность.

В 1947 году HUAC сосредоточился на изучении деятельности левых сил в Голливуде. Объявление о намерениях комитета вызвало протест среди американских деятелей индустрии развлечений. «Прежде чем каждый свободный человек в Америке получит повестку в суд, — взывала Джуди Гарленд, — пожалуйста, выскажитесь! Скажите своё слово. Напишите письмо своему конгрессмену! Специальной авиапочтой». Фрэнк Синатра спрашивал: «Как только они закроют доступ к фильмам, сколько времени пройдет, прежде чем нам скажут, что мы можем говорить, а что нет в радиомикрофон? Если вы выступите по общенациональной радиосети за справедливую сделку для отстающих, вас назовут коммунистом?.. Они собираются запугать нас, чтобы мы замолчали?» Фредрик Марч потребовал: «Кто следующий? Ваш священник, которому будут указывать, что он может говорить со своей кафедры? Это школьный учитель ваших детей, которому скажут, что он может говорить в классе?.. За кем они охотятся? Они охотятся не только за Голливудом. Это касается каждого американского города и поселка». [461]

Слушания, открывшиеся в октябре, начались относительно спокойно, с показаний «дружественных свидетелей», которые сотрудничали с комитетом. Актер Гэри Купер, как всегда немногословный, заявил, что выступает против коммунизма, «потому что он не на уровне». Уолт Дисней утверждал, что в Гильдии экранных мультипликаторов доминируют коммунисты, которые ранее пытались захватить его студию и заставить Микки Мауса следовать партийной линии. Рональд Рейган, глава Гильдии актеров экрана, попытался встать в позу. Он критиковал коварство коммунистов, но добавлял, что не надеется, что американцы «под влиянием страха или обиды……не пойдут на компромисс с ни с одним из наших демократических принципов». [462] В последующие несколько лет Рейган более решительно повернул вправо, с энтузиазмом внедряя чёрный список актеров, обвиненных в коммунизме, и выявляя в ФБР актеров и актрис, которые «следуют линии коммунистической партии». [463] Его сотрудничество с HUAC и Гувером стало важной вехой на пути от либерализма Нового курса к республиканским правым.

Доннибрукс разразился, когда недружелюбные свидетели выступили против HUAC. Некоторые ссылались на Пятую поправку, которая защищала их от возможного самооговора. Десять других пошли по гораздо более рискованному пути, заявив о праве на свободу слова в соответствии с Первой поправкой. Они отказались дать прямые ответы на ряд вопросов комитета о том, не являются ли они коммунистами. В «голливудскую десятку», как их стали называть, входили такие таланты, как сценаристы Алва Бесси, Далтон Трамбо и Ринг Ларднер-младший. Некоторые из них грубо оскорбляли членов HUAC. Сценарист Альберт Мальц сравнил Рэнкина и Томаса с Геббельсом и Гитлером. [464]

Позиция «десятки» вызвала восхищение у леволиберальных коллег по индустрии развлечений, включая таких звезд, как Хамфри Богарт, Лорен Бэколл, Кэтрин Хепберн и Дэнни Кэй, которые создали Комитет за первую поправку. Но общественное мнение было настроено враждебно, и руководители студий, опасавшиеся за имидж индустрии, сомкнули ряды против них. Десять человек, а также около 240 других, попали в чёрный список индустрии, многие из них — на долгие годы. HUAC обвинил «десятку» в неуважении к суду. Когда в 1950 году они проиграли свои апелляции, их отправили в тюрьму на срок от шести месяцев до года.

Если Гувер и HUAC были злодеями в антикоммунистической драме, то Трумэн и его советники неуклюже и порой безрассудно действовали как копьеносцы. Даже когда в 1947 году «красные охотники» искали диверсантов, администрация проверяла «лояльность» федеральных служащих. Их усилия опирались на исполнительный приказ № 9835, изданный 22 марта 1947 года, через девять дней после объявления доктрины Трумэна. В соответствии с этим приказом в правительственных учреждениях, в которых работало около 2,5 миллиона человек, создавались «советы по лояльности». На первый взгляд, это было разумно. Сотрудники (и потенциальные новые работники), которых вызывали в комиссии, имели право на слушание и на адвоката. Они должны были быть проинформированы о конкретных обвинениях против них и имели право подать апелляцию в Совет по проверке лояльности под эгидой Комиссии по гражданской службе. Они могли быть уволены, если комиссия находила «разумные основания… считать, что данное лицо нелояльно по отношению к правительству Соединенных Штатов». Это касалось таких действий, как саботаж, шпионаж, государственная измена, пропаганда насильственной революции, выполнение обязанностей «в интересах другого правительства» и принадлежность к любой группе, «обозначенной Генеральным прокурором как тоталитарная, фашистская, коммунистическая или подрывная». [465]

На практике программа лояльности Трумэна небрежно относилась к гражданским свободам. Само слово «лояльность» было проблематичным, поощряя фанатиков выдвигать обвинения на расплывчатых и неточных основаниях. Хотя служащие имели право узнавать о выдвигаемых против них обвинениях, обвинители могли утаивать все, что считали секретным. Государственные служащие не имели права знать личность своих обвинителей — часто агентов ФБР — или противостоять им на слушаниях. «Доказательства», используемые против них, часто представляли собой не более чем досье, доступное только членам советов по лояльности. [466] Многие государственные служащие, попавшие под следствие советов по лояльности, были виновны не более чем в принадлежности к либеральным организациям из списка AG, который быстро рос после 1947 года.

Критики Трумэна утверждали, что его программа лояльности была задумана как жесткий внутренний аналог доктрины Трумэна. Это было не так. Приказ рассматривался в течение некоторого времени и вытекал из рекомендаций Временной комиссии по лояльности служащих, которую Трумэн создал в ноябре 1946 года. Более того, программа вряд ли была новой; по большей части она расширяла и кодифицировала приказы, изданные Рузвельтом во время войны. Список АГ датируется 1942 годом. Ужесточая эти процедуры военного времени, президент надеялся отбиться от правых, утверждавших, что он «мягкотелый» по отношению к коммунизму, и вывести управление программой из-под контроля ФБР. Именно поэтому программу контролировала Комиссия по гражданской службе, а не Гувер. Гувер чувствовал себя оскорбленным и рассерженным этим приказом.