Чтение онлайн

Любой ядерный взрыв — это очень страшно.

А что тогда можно сказать о термоядерном? Это же в тысячи раз страшней!».

Владимир Комельков:

«Интенсивность света была такая, что пришлось надеть тёмные очки. Земля содрогнулась под нами.

О поездке в центр нечего было и думать.

Пройдёт ещё несколько дней, прежде чем подходы к нему будут расчищены. На этот случай я получил возможность облететь полигон на открытом маленьком самолёте. Полёт проходил по моей просьбе на высоте 4–6 метров.

Лучи света от солнца, склонившегося к горизонту, создавали иллюзию ледяной поверхности, над которой то там, то здесь громоздились, как при весенних заторах, чёрные льдины. Спрессованная сотнями тысяч тонн давящего на неё газа, сплавленная жаром взрыва земля в какой-то момент разжалась, сломала и отбросила спаявшийся верхний остеклованный слой. Стальная башня, часть техники попросту испарились».

Николай Власов:

«Да, взрыв действительно получился куда сильнее взрыва атомной бомбы. Впечатление от него, по-видимому, превзошло какой-то психологический барьер. Следы первого взрыва атомной бомбы не внушали такого содрогающего ужаса, хотя и они были несравненно страшнее всего виденного ещё недавно на прошедшей войне».

Владимир Комельков:

«После совещания в ожидании биологических данных Игорь Васильевич договорился с начальством и уехал за 200 км на несколько дней на „арбузное лечение“».

О том, какое впечатление произвело испытание водородной бомбы на самого Курчатова, рассказал впоследствии Анатолий Александров:

«Вскоре после взрыва первой водородной бомбы у меня был очень серьёзный разговор с Игорем Васильевичем. Он приехал после этих испытаний в состоянии довольно глубокой депрессии. Обычно это был такой страшно живой человек, весёлый, всегда у него были какие-то идеи вперёд, так сказать. А тут он был подавлен. И я нашёл, что он подавлен тем, что чересчур большое впечатление на него произвело это испытание. И он мне стал об этом испытании рассказывать. Он не говорил никаких технических подробностей, но он сказал так:

— Анатолиус (он меня так называл всегда), я теперь вижу, какую страшную вещь мы сделали. Единственное, что нас должно заботить, чтобы это дело всё запретить и исключить ядерную войну!

Такие были его слова. Причём я с ним долго говорил потом о всяких уже дополнительных вопросах, сюда относящихся. И он мне рассказал, что в 60 километрах от того места, где производилось это испытание, тоже произошли разрушения. За 60 километров! И когда он посмотрел на всё то, что разрушилось, он понял, что человечество погибнет, если дать этому делу волю. Причём тогда была испытана ещё не самая мощная водородная бомба».

Мощность первой советской водородной бомбы была 400 килотонн, то есть 20 Хиросим. И как ни сильны были переживания Курчатова, но за это испытание он получил третью звезду Героя Соцтруда. И вскоре успокоился, пришёл в себя. Авторитет его возрос невероятно.

Виктор Адамский говорил:

«Мне даже кажется, его имя произносили шёпотом».

А за рубежом вновь поднялся шум. Об этом — Владимир Комельков:

«Вновь зашумели на Западе пресса и радио. На этот раз с нотками удивления и растерянности. Советские специалисты прошли путь от атомной до водородной бомбы вдвое быстрее, чем американцы».

А вот что написал потом о взрыве первой водородной Андрей Сахаров:

«Испытания 12 августа вызвало огромный интерес и волнение во всём мире. В США его окрестили „Джо-4“ ("4"— порядковый номер советских испытаний, „Джо“ соответствует Иосифу — имя Сталина)».

Наступил 1954 год.

Как известно, новые времена несут с собой и новые наименования. Это житейское правило коснулось и Лаборатории № 2. Она, как мы помним, уже переименованная однажды в ЛИПАН, вновь сменила название, став Институтом атомной энергии (ИАЭ). Но сами физики-ядерщики остались прежними — любили шутить, но прилюдно старались высказываться просоветски.

Радиоинженер Александр Павлович Цитович вспоминал:

«В институте регулярно работал общефизический семинар, им руководил лично Игорь Васильевич…

Помню, на нескольких семинарах докладывались оригинальные работы по измерению времени жизни нейтронов. В это время в зарубежных журналах печатались результаты аналогичных исследований. Причём у наших экспериментаторов время жизни получалось больше. Когда стали обсуждать, в чём причина расхождения, Игорь Васильевич улыбнулся, погладил бороду и иронично зам, етил:

— Очевидно, советский нейтрон крепше!

Думается, что после этого замечания полученные результаты проверялись и перепроверялись ещё не раз».

Тем временем приближалось время пуска первой советской атомной электростанции в городе Обнинске. О том, как это происходило — Борис Дубовский:

«В апреле 1954 года Игорь Васильевич вместе с Анатолием Петровичем Александровым, а также с А.И. Алихановым и В.С. Фурсовым прибыли к проведению физического пуска, непосредственное руководство которым было возложено на меня.

Всё трудное время как физического (аппарат был пущен 9 мая 1954 года в 18 часов), так и энергетического пуска (первый пар был подан на турбину 26 июня 1954 года) Игорь Васильевич почти непрерывно находился в Обнинске и руководил пуском АЭС».

Владимир Комельков:

«Станция была пущена 27 июня 1954 года. Тогда далеко не все понимали всерьёз слова Игоря Васильевича о том, что в связи с истощением запасов угольных месторождений атомные станции могут быть главным источником энергии, по крайней мере, для европейской части СССР…

Характерно, что ни один из выдающихся учёных Америки и Англии, основоположников ядерной науки и техники, не руководил программами такого масштаба и не внёс в них столько творчества».

Пока физики-энергетики осваивали «мирный» атом, физиками-оружейщиками завладела «третья идея», как они сами её называли. Суть её заключалась в создании нового термоядерного заряда, во многом более перспективного, чем испытанная в августе сахаровская «слойка».

Получалось, что ядерщики опять своевольничают, не выполняют строгих прямых и неукоснительных постановлений партии и правительства.

В Москве всполошились. Сахаров писал:

«Формально то, что мы делали (хотя и не афишировали), было вопиющим самоуправством. Ведь постановление правительства обязывало нас делать классическое изделие и ничего более».

На секретный ядерный объект (в КБ-11) тотчас прилетел министр среднего машиностроения Вячеслав Малышев. И он…

Вновь сошлёмся на воспоминания академика Сахарова:

«Сразу по приезде, едва сойдя с самолёта, Малышев созвал Учёный совет объекта и потребовал доложить ему о ходе работ по классическому изделию».