Чтение онлайн

Но тайное, как ни скрывай его, в один прекрасный день всё равно становится явным. Британской разведке повезло — она довольно быстро сумела выйти на Фукса и «расколоть» его. Физик сознался в том, что передавал сведения секретного характера «агентам советского правительства». Иными словами, учёный-антифашист сознался в передаче Советскому Союзу тайны атомного оружия.

1 марта 1950 года Клаус Фукс предстал перед судом. Процесс продолжался недолго — чуть более часа. Подсудимый был приговорён к 14 годам тюремного заключения. Столь мягкий вердикт объяснялся тем, что атомные секреты физик передавал не врагам, а союзникам Великобритании.

Не отреагировать на этот процесс страна Советов, конечно же, не могла, и в центральных газетах появилось официальное заявление:

«ТАСС уполномочен сообщить, что… Фукс неизвестен советскому правительству и никакие „агенты“ советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Так Кремль отнёсся к человеку, который из чисто гуманистических соображений помог ему создать атомную бомбу. Вожди Советского Союза отказались от «агента», который попал за решётку.

Зато к «агентам», которые находились на свободе, отношение было самое доброжелательное. Например, к немцу Николаусу Рилю.

В 1950 году производство чистого металлического урана на заводе № 12 города Ногинска достигло одной тонны в день. Дело, можно было считать, наладилось. И Героя Социалистического труда Николая Васильевича Риля отправили на Урал в Лабораторию «Б», которой руководил тогда бывший заключённый Карагандинского лагеря Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский.

Местные жители, встречаясь с начальником лаборатории, смотрели на него с удивлением:

— Зек, а в какой особняк въехал!

— Пятикомнатный!

— А какой паёк получает! Килограмм мяса, полкило рыбы!

— 125 граммов масла, пол-литра сметаны! Сливки, шоколад, крупы!

— В день!

Статус Тимофеева-Ресовского, в самом деле, удивлял многих. Ведь на Урале в ту пору ежедневная норма хлеба на работающего составляла всего 450 граммов!

Николай Риль тоже удивил уральцев. Размерами своей зарплаты. В те годы работники промышленных предприятий получали в среднем 700 рублей в месяц. Инженеры, занимавшие руководящие должности, — от 1,5 до 2,5 тысяч рублей. А у Риля ежемесячный «оклад жалования» был просто немыслимым — 14 тысяч рублей! Придя в первый раз за получкой, Николай Васильевич не мог унести её от кассы. С тех пор приходилось прихватывать с собой объёмистый портфель.

Вот так жил в те времена человек, лично известный Иосифу Сталину.

Столица в те годы тоже не очень шиковала. Доктор физико-математических наук Юрий Адамчук впоследствии воспоминал:

«Однажды Игорь Васильевич встретил нас, студентов, у проходной около шести часов вечера, когда мы дружной стайкой направлялись домой.

— Уже уходите? — обратился он к нам, и вдруг не то с горечью, не то с сожалением произнёс. — Неужели вам в лабораториях неинтересно? Неужели не захватило то, чем занимаетесь?

— Игорь Васильевич, — ответил я, — всё просто: мы хотим есть…

Тогда в стране ещё действовала карточная система. Свои продуктовые карточки мы отдавали отоваривать в семьи, завтраки были не такие плотные и калорийные, как сейчас, и краюха хлеба с чаем, съеденная в час дня, не могла предотвратить вечерний голод. Поэтому мы часов в шесть-семь вечера галопом бежали домой обедать.

Через неделю Курчатов вызвал меня в свой кабинет. В руке он держал какие-то узкие белые полоски бумаги.

— Знаешь, — сказал он, улыбаясь, — я комбинаты построил, так это было сделать легче, чем вырвать для вас, студентов, талоны на молоко у наших хозяйственников. Но я стоял насмерть. И вот ощутимый результат: раздай-ка эти карточки ребятам…».

В те времена никаких проблем не было, пожалуй, только у одного Игоря Курчатова. Борис Брохович рассказывал:

«Он — культурный, умный интеллигент, большой учёный, тонкий эстет, никогда не переходивший невидимой грани дозволенного в отношениях с людьми, где бы они ни стояли на служебной лестнице.

В присутствии Курчатова, как правило, не ругался матом да. же такой виртуоз, как Славский — сдерживался и не кричал, не разносил подчинённых. Крикливые споры стихали, и всё приходило в мирное русло. Он был человеком, присутствие которого облагораживало окружающих.

Я был свидетелем, когда Игорю Васильевичу приходилось давать поручения или требовать ускорения выполнения работ и от маститых академиков, имевших свои школы и большой круг учеников, и от докторов наук, имевших большой «вес», но по тем или другим причинам не выполнявших или своевременно не выполнявших поручение, которое действительно нужно было сделать. Это были А.И. Алиханов, А.П. Виноградов».

Владимир Комельков:

«Игорь Васильевич нёс на себе чрезвычайную ответственность. В случае неудачи — он первый ответчик. Он обладал обширными полномочия-ми. Он „озадачивал“ поручениями и заботами других, но так, что это не вызывало протеста. С ним работалось весело, без драм, с уверенностью в необходимости и значительности дела».

Николай Власов:

«Его отношение к людям складывалось в зависимости, прежде всего, от деловой характеристики. К добросовестным работникам он относился добродушно доверчиво, не скрывая расположения. Над любителями рекламы подсмеивался, часто присваивая меткие прозвища. Ложь и фальшь встречал с острой враждебностью, слегка замаскированной под внешней сухой вежливостью.

Живая, страстная натура его легко просвечивала сквозь внешнюю сдержанность да. же тогда, когда он старался скрыть неприязнь. Нетрудно было видеть, когда он недоволен, огорчён или даже с трудом сдерживает внутренний гнев. А радостное настроение он и не скрывал, и оно выражалось фонтаном шуток, прибауток, отрывками стихов или песен, озорным подзадориванием собеседника Обычно таким весёлым, задорным, жизнерадостным мы видели его и за работой и на отдыхе.

Даже деловые разговоры по телефону он вёл с каким-то мальчишеским задором, всегда готовый вставить шутку и посмеяться над встречной шуткой».

Впрочем, бывали телефонные разговоры и совсем иного рода. Об одном из них — инженер-химик Дебора Михайловна Самойлович:

«Попросила я как-то Игоря Васильевича прийти ко мне: лаборатория моя была в другом здании. Он пришёл, хотя не совсем хорошо себя чувствовал и был очень занят. Вдруг раздался телефонный звонок. Игорь Васильевич взял трубку и сказал кому-то:

— Соедините!

И тут я увидела перед собой совсем не того милого и простого человека, товарища, которого знала уже несколько лет. Рядом стоял строгий, важный академик, каждое слово которого было значимым, весомым.