Чтение онлайн

Это решение вызвало дебаты и в ЦК большевиков. Сталин про­должал настаивать на проведении массовой акции; и когда боль­шинство членов отклонило его предложение, в знак протеста подал заявление о выходе из ЦК. Однако его отставка не была принята, и ему выпала неблагодарная обязанность: уговаривать актив на мес­тах воздержаться от уже подготовленного выступления. 10 числа ни один завод, ни один полк не вышел на улицы.

Заметное усиление влияния большевиков на рабочие и солдат­ские массы вызвало серьезную тревогу и Временного правительст­ва, и Петросовета. На объединенном заседании Президиума I Все­российского съезда Советов и Исполкома 11 июня выступил ми­нистр Временного правительства меньшевик Церетели. В речи, выдержанной в истерических тонах, он заявил, что намеченная на 10 июня демонстрация была «заговором для низвержения прави­тельства и захвата власти большевиками». Реакцией на эту клевету стало то, что в знак протеста большевики покинули совещание.

И все-таки задуманная Сталиным демонстрация в Петрограде состоялась. Она прошла неделей позже. Стремясь перехватить инициативу, Президиум Первого съезда Советов попытался про­вести ее с призывом доверия Временному правительству. Однако демонстрация 18 июня с участием более полумиллиона человек прошла под большевистскими лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой 10 министров-капиталистов!», «Никакого сепаратного ми­ра с немцами!».

В этот воскресный ясный, солнечный день на Марсовом поле у могил жертв революции собралась многочисленная толпа. Статья «Правды» сообщала: «Бесконечная лента демонстрантов. Шествие идет к Марсову полю с утра и до вечера. Бесконечный лес знамен... Только три группы решились выставить лозунг доверия (Времен­ному правительству). Это группа казаков, группа еврейского Бунда и группа плехановского «Единства»». Но при криках «Долой!» на Марсовом поле рабочие и солдаты заставили свернуть транспаран­ты Бунда и «Единства».

Организационные усилия Сталина имели далеко идущие по­следствия. Состоявшаяся массовая акция показала рост авторите­та большевистской партии в пролетарских слоях столицы. И как следствие: на выборах Центрального исполнительного комитета Советов из 320 членов было избрано 58 большевиков. Это явно превышало их долю в числе делегатов, присутствующих на съезде. Избранный 20 июня 1917 года в состав Центрисполкома Сталин впервые в жизни получил депутатскую неприкосновенность. Еще одним свидетельством признания его роли как ведущего полити­ческого лидера стало то, что 22-го числа его ввели в Бюро ЦИК Со­ветов рабочих и солдатских депутатов. Теперь он представлял свою партию в высшем руководстве одной из ветвей власти государства.

Закончившийся 24 июня съезд закрепил положение большеви­ков в политическом спектре, но оно не позволяло им влиять карди­нально на виды будущего страны. Уничтожение самодержавия вы­несло на поверхность общественной жизни различные силы, но­вые процессы и политические пристрастия, однако экономика оставалась на прежнем капиталистическом фундаменте. Неспо­собное управлять государством, не имевшее ни позитивных идей, ни воли к осуществлению чего-то полезного, правительство вело Россию в пучину политического и экономического хаоса. Это ста­новилось все более очевидно. Ближайший соратник Керенского В. Станкевич писал в 1920 году в Берлине, что после Февраля «мас­са... вообще никем не руководится... она живет своими законами и ощущениями».

Эти законы и ощущения подпитывались разными интересами, чаще всего диаметрально противоположными. Если после февраль­ских событий многократно возросли прибыли капиталистов и да­же повысилась заработная плата, то, опережая ее, галопирующе рванулись вверх цены. В июле они увеличились на 51 % в сравнении с предвоенным 1914 годом. К ноябрю 92 % уездов охватило аграр­ное движение, перераставшее в восстание, но захват крестьянами помещичьих земель беспощадно подавлялся карательными отря­дами. Правда, к осени и «карательная политика Временного пра­вительства перестала достигать своих целей. Солдаты все чаще от­казывались наказывать крестьян».

Хаос и анархию усиливали уголовники, выпущенные из тюрем по приказу Керенского. Наводившие ужас на обывателя, они ста­новились «властью» городских кварталов и улиц. Усмирять их пы­тались «самозваные защитники свободы», производя аресты по­дозреваемых в грабежах и бандитизме.

Очевидная неспособность правительства управлять страной вызвала центробежные процессы на окраинах. Начался направ­ленный развал государства. Особенную активность проявляли на­ционал-сепаратисты в Финляндии и на Украине. Белый генерал А.И. Деникин в «Очерках русской смуты» пишет: «Весь май — июнь протекали в борьбе за власть между правительством (Вре­менным, в Петрограде) и самочинно возникшей на Украине Цен­тральной Радой... 12 июня объявлен универсал об автономии Ук­раины и образован Секретариат (Совет министров)... Центральная Рада и Секретариат захватили постепенно в свои руки управле­ние... дискредитировали общерусскую власть, вызвали междоусоб­ную рознь...»

Сепаратисты рвали страну на части. Националистические тен­денции активизировались в Закавказье и Туркестане. В Екатеринодаре возникло «Объединенное правительство Юго-Восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей». Но вольницы возжаждали не только «народы степей». Позже, в но­ябре, в Тифлисе произошло основание «Закавказского комисса­риата», в декабре образовались государства Молдавия (Бессара­бия), Литва и так далее... Свою независимость провозглашали как отдельные регионы, так и губернии, и даже уезды.

То есть в начале XX века в России «пошел процесс» того же на­ционального идиотизма, который повторился в его конце, завер­шившись развалом Советского Союза. Правда, в начале столетия центробежному эгоизму национальных авантюристов и выскочек пытались препятствовать как «красные», так и «белые».

Но самой животрепещущей проблемой страны по-прежнему оставалась война. «Демократический Февраль» не избавил Россию от всесильного Молоха, перемалывающего солдатское мясо. Внут­ренние и внешние силы, заинтересованные в буржуазных преоб­разованиях, требовали от Временного правительства демонстра­ции решительности и контроля над ситуацией. Лучшим проявле­нием дееспособности правительства могли стать успехи на фронте. По требованию союзников 16 (29) июня Временное правительст­во начало наступление. Июньское наступление Русской армии провалилось. И хотя уже за десять дней боев потери «только уби­тыми составили более 60 тысяч человек», безуспешные попытки опрокинуть австро-германскую армию продолжались до конца месяца.

Обратим внимание, что во главе армии стояли все те же «дети Февраля»: генералы Алексеев, Корнилов и Деникин — создатели и будущие вожди Белой армии. Об основоположнике Белого движе­ния Алексееве — с марта по май 1917 года Верховном главноко­мандующем армией — уже говорилось. Но он был начальником штаба еще у Верховного главнокомандующего Николая II. В отли­чие от него генералы Корнилов и Деникин сделали головокружительную карьеру уже после Февраля. Вспоминая о назначении Кор­нилова, военный министр первого состава Временного правитель­ства Гучков признает: «Его служебная карьера была такова: он в боях командовал только дивизией; командование корпусом (с кон­ца 1916 года), откуда я взял его в Петербург, проходило в условиях отсутствия вооруженных столкновений. Поэтому такой скачок... до командования фронтом считался недопустимым».

Да, это был небывалый взлет. Кстати, корпусом Корнилов ко­мандовал лишь на второстепенном Румынском фронте. В момент февральского переворота Корнилов был назначен 2 марта коман­дующим войсками Петроградского военного округа, 7 июля — ко­мандующим Юго-Западным фронтом, а 19 июля Керенский по­ставил его уже Главковерхом! Не менее стремительный рост после февральского переворота получил и командир корпуса царской ар­мии Деникин. В марте он назначается Временным правительством начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего. То есть он занял пост, на котором находился генерал Алексеев. Позже он возглавил Западный фронт.

Но вернемся к июльскому кризису. Экономика пробуксовыва­ла, она уже не могла удовлетворять потребности государства, и провал наступления на фронте еще выразительнее подчеркнул не­способность правительства руководить страной и армией. Не же­лая признать очевидного — своей деловой несостоятельности, во­енные неудачи Временное правительство и эсеро-меньшевистский Совет объяснили исключительно деятельностью большевиков,«превративших заводы и армию в очаги своей пропаганды».

Инициаторы Февраля осознавали, что при постоянных прова­лах шагов правительства, почти банкротстве направленная и на­стойчивая деятельность большевиков угрожала для них утратой власти. Но они отчетливо понимали и то, что только запрещением большевистской агитации, выводом из Петрограда «большевизированных частей» и роспуском заводских комитетов проблему не решить. Необходим был запрет самой ленинской партии, но для установления жесткой буржуазной диктатуры требовался хотя бы формальный повод.