Чтение онлайн

— Я заставил тебя плакать кровью, — проговорил он, растирая меж пальцев алую жидкость. — Это единственное, что они не смогли изменить. Теперь ты всегда будешь плакать кровью.

— Ты чудовище! Как ты мог? — пыталась закричать я, но с губ срывалось лишь беспомощное бормотание.

— Ты, блядь, даже не понимаешь, какая ты особенная, Даралис...

Массимилиано подался вперед, нежно поцеловал меня в губы, а затем выпрямился и сказал:

— Скоро сможешь говорить, сейчас твоя челюсть скреплена специальной проволокой, нужно, чтобы кости лица правильно срослись. Гипс будут снимать постепенно, потом придется посидеть в коляске, затем реабилитация, но через год будешь как новенькая.

Он говорил спокойно, так, словно ничего страшного не произошло, словно это не он был тем, по чьей вине я лежала тут, немощная, не способная сказать и слова.

— Надо же, как сильно продвинулась медицина. Теперь понимаю, почему Донателла хочет стать гребаным врачом.

Массимилиано замолчал, а потом с легким движением подбросил монету и поймал ее. Я смотрела на его руки, цепкие и уверенные, и на золотую монету – когда-то должно быть ослепительно желтую, а сейчас тусклую, с мелкими царапинами и потертостями. Впервые я почувствовала к ней что-то, похожее на жалость.

Помню, как когда-то завидовала ей – хотела быть на ее месте, чтобы его пальцы касались меня, пусть даже случайно, мимолетно. Но сейчас глядя на это золото, понимаю, она в такой же ловушке, как и я. Сколько же времени она провела взаперти у человека, который ни за что не выпустит свою «драгоценность» из рук? Для этой монеты каждый день – пытка, эти пальцы измучили ее, стерли блеск и оставили множество царапин.

— Знаешь, я вообще считаю, что Леонард с Пенни не должны были жениться. Да и встречаться тоже, — сказала Нирвана, пока мы вместе смотрели «Теорию Большого Взрыва» по телевизору.

Смотреть что-либо с Нирваной было той еще пыткой – она не могла просто помолчать и насладиться просмотром. Ей всегда необходимо было высказать свое мнение, но я к этому уже привыкла.

В детстве я почти не смотрела телевизор, у нас его просто не было. Луан твердила, что от него «гниют мозги», и что мне будет куда полезнее погулять на свежем воздухе и разобраться в своих мыслях.

Раньше я смотрела телевизор только в гостях у друзей, но с тех пор, как оказалась в больничной койке, Нирвана решила, что самое время наверстать упущенное. Она поклялась, что мне понравится, выбрала этот сериал, и с тех пор мы смотрим его не переставая.

Больше всех мне полюбились Говард и Радж – их дружба всегда заставляла смеяться. И что-то внутри меня радовалось, глядя на то, как они дружат, ведут себя как полные идиоты, но никогда не осуждают за это друг друга. Мне хотелось такого же лучшего друга. И тогда я перевела взгляд на девушку, лежавшую рядом со мной на кровати.

Я разглядывала ее черты лица и большие очки на носу, пока она увлеченно смотрела в экран телевизора.

Сердце защемило от чувства привязанности. Нирвана была моим Говардом.

Я приоткрыла губы, из горла вырвался сдавленный хрип. Она мгновенно повернулась ко мне, ее взгляд наполнился тревогой.

— Что случилось? — спросила она с паникой в голосе. — Тебе больно? Позвать врачей? Боже, Массимилиано меня убьет. Сейчас я...

— Нир... Нирвана, — наконец выдавила я хриплым голосом.

Ее глаза расширились от удивления, когда я, запинаясь, продолжила:

— Т-ты... м-моя... лучшая... п-п-подруга, — я совсем не узнавала свой голос.

Она вдруг расплылась в улыбке, ее глаза засветились теплом и радостью, щеки округлились от широкой улыбки.

— Ты тоже моя лучшая подруга... — сказала она, наклонившись и прижавшись своим лбом к моему.

Нирвана была со мной всё это время. Я до сих пор помню, как она плакала обо мне, разговаривала со мной, когда я была в коме. Немногие способны на это, и я никогда не забуду того, что она для меня сделала.

Она была больше, чем лучшая подруга – она была мне как сестра. Интересно, Луан испытывала то же самое к своим подругам? Если да, то теперь я понимаю, почему она была так близка с ними.

То, как теплело на душе, когда Нирвана была рядом. Как она понимала меня с полуслова, даже когда я не могла говорить. Это было чем-то особенным, что соединяет сердца, не нуждаясь в словах.

— И раз уж ты моя лучшая подруга, ты станешь первой после Сальваторе, кто узнает... — сказала она, откинув одеяло и сев на колени напротив меня. Я наблюдала, как она приподняла платье до груди:

— Я беременна, — сказала она с улыбкой, показывая маленький животик.

Но прежде, чем радость за нее успела наполнить меня, я заметила шрам на ее животе.

Узкий, белесый, он пролегал по коже, как напоминание о прошлом, которое невозможно забыть.

Я не смогла ничего произнести в ответ, лишь искренне улыбнулась ей.

Искренне и не совсем.

Ее улыбка говорила о счастье, но я помнила, через что ей пришлось пройти, и что с ней сделал Сальваторе.

Шрам напоминал о том, что случилось с маленькой Мэри, и я не могла понять, как она может радоваться, нося под сердцем еще одного его ребенка. Похоже, она догадалась, о чем я думаю, потому что опустила платье, прикрыв живот, и забралась обратно под одеяло.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — тихо сказала она, убавляя звук телевизора.

— Когда не сопротивляешься – легче, — ее голос дрогнул. — Легче, если принять их любовь. Или… одержимость, если быть честной. От Массимилиано не уйти, Даралис. Нет никакого спасения. Он... он любит тебя по-своему. И лучше... лучше позволить ему это.

В ее голосе слышалась нервозность, будто ей самой было нелегко говорить об этом.

— Наши сердца такие мягкие, Даралис. Они растягиваются. И мое сердце выделило место для Сальваторе. Я думала, что это невозможно, что я не смогу. Но когда оно растянулось, когда приняло его и его… любовь, жить стало проще.

Ее глаза затуманились, но Нирвана упорно не позволяла слезам пролиться.

— Твое сердце тоже сможет. Оно растянется, Даралис, просто перестань бороться, — ее голос стал тише, в ее взгляде читалось сочувствие. — Ты не победишь. Только не с Массимилиано. Он самый страшный из всех Эспозито. Позволь своему сердцу растянуться, Даралис. Это единственный способ… выжить.

Я редко оставалась одна – в палате всегда кто-то был. Если не Массимилиано, то Нирвана; если не ...