Чтение онлайн

В дверь вошел парижский жандарм и по уставу приветствовал инспектора. Разговор происходил по-французски, но, поскольку Костиген служил во Французской Экваториальной Африке, он уловил, о чем шла речь.

— Вы принесли тело этого мерзавца Желтолицего, сержант? — спросил инспектор.

Жандарм, смертельно побледнев, помотал головой.

— Никакого тела не нашли, капитан. Мы обыскали все помещения храма снизу доверху. Нам открылось нечто ужасное. Монстр, которого убил месье Костиген, все еще висел на барьере арены. В комнате были пальмы, да, и наркотики. Опиума и гашиша столько, что можно одурманить целый батальон! Но ни души, ни живой, ни мертвой!

Инспектор повернулся к Костигену и развел руками с типично французской учтивостью.

— Мелкая рыбешка ускользнула сквозь сети, месье. И, кажется, они унесли с собой тело крупной рыбы. Но кольцо разорвано. Франция вам бесконечно обязана, месье Костиген. Весь мир вам обязан.

Костиген разочарованно заскрежетал зубами.

— Я хотел бы вернуться в поместье Таверела, инспектор. Мои друзья хотят пожениться, как только оправятся от потрясения.

— И мы сочтем за честь, Костиген, если вы будете шафером на обеих наших свадьбах, — вставил свое веское слово Гарри Харпер.

Джоан Да Тур и Марджори Харпер почти одновременно выразили желание, чтобы Зулейха была подружкой невесты.

— Как только она выйдет из больницы, разумеется. Это, может быть, будет не так скоро, но мы подождем.

Они всем пожали руки и поднялись, чтобы покинуть помещение полиции. Когда они вышли на Елисейские Поля, сэр Холдред Таверел внезапно остановился и ударил себя по лбу.

— А мы ведь кое о ком забыли! — воскликнул он. — Что стало с мистером Хаммерби?

Наступило короткое оцепенение, после чего Костиген, насмешливо оскалив зубы, произнес:

— Думаю, бедного мистера Хаммерби мы нашем в наручниках где-нибудь в катакомбах поместья Таверела. Все мы отсутствовали — кроме вас, сэр Холдред — немногим более сорока восьми часов, как ни трудно в это поверить. Мистер Хаммерби замерз, голоден и смертельно напуган. Но он в безопасности.

— И он будет счастлив отказаться от своих притязаний на поместье и титул, которые не принадлежат ему по праву, — добавил сэр Холдред. — Но…

Британец остановился, словно ошеломленный ударом — или мыслью.

— А если он в поместье Таверела не один? Бедняга Хаммерби, каким бы самодовольным позером он ни был, ни в чем не виноват. И — мы оставили его с миссис Дрейк. Катулос наводнил поместье Таверела своими агентами — Ло Кунг, Хансон. И миссис Дрейк, полагаю, из их числа. Насколько нам известно, она просто исчезла, когда все начало рушиться. Вероятно, она все еще в поместье Таверела или унесла бедного Хаммерби в следующее логово Желтолицего.

Стивен Костиген печально покачал головой.

— Вы правы во всем, кроме одного, сэр Холдред. Миссис Дрейк была агентом Скорпиона. Если бы я вовремя это понял! Как вам известно, Катулос и его агенты — мастера обезличивания и маскировки. Миссис Дрейк была не просто экономкой, сэр Холдред.

Дворянин, сбитый с толку, лишь спросил:

— А кем же она была, Костиген?

Американец мрачно проскрежетал сквозь зубы:

— Она была Зулейхой. Мы находились в одном доме — в одной комнате — а я ее не распознал! От каких мук я бы избавил бедную девушку, если бы открыл ее истинное лицо!

— Она поправится, — пробормотал сэр Холдред Таверел, пытаясь хоть немного ободрить себя, и крепко схватил Костигена за плечо. — Она не из слабых, и у нее есть причина поправиться. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Она поправится!

За этим оживленным разговором наша пятерка вышла на освещенную ярким дневным светом парижскую улицу.

Хэролду Прису,

март 1929 года

В последнее время я совсем забросил переписку. Ну да ладно. В том, что я собираюсь сказать, нет ничего интересного. В последнее время я не ходил ни в Лигу Эпворта, ни в воскресную школу, но думаю, что скоро возьмусь за старое. Все это, конечно, адская ерунда, дребедень, ничто, но мне выбирать не приходится.

Меня не беспокоит мое ирландское прошлое. Ведь от моих предков я унаследовал лишь пытливый неугомонный ум, который не дает мне покоя, за что бы я ни взялся. Черт бы побрал «Бедную женушку» и моих предков, которые отдали за нее жизнь на английских виселицах, будь прокляты эти ирландцы и милезийская кровь, текущая в моих жилах, — она делает меня похожим на сплавной лес, несущийся по волнам, и не дает мне ни отдыха, ни покоя, сплю ли я, еду на лошади, мечтаю, путешествую, ухаживаю за девушкой, пьян или трезв, испытываю голод или проваливаюсь в тяжелый сон. Вздохи зеленой листвы деревьев и безымянная печаль среди черных звезд; белые плачущие ветры всегда бушуют в моем сердце, а шепот океанских волн, ласкающих прибрежный песок в ночи, — словно плечо виселицы, и древняя скорбь пронизывает рассвет и закат и звучит в плеске речных волн. Будь проклят Святой Патрик; он избавил Ирландию от змей, но не смог изгнать печаль из сердец ирландцев. Сердце ирландца — прозрачное, словно дымок, развеиваемый ветром, и хрупкое, как кристалл. Падение империи и гибель миллионов людей оставят его равнодушным, но дрожание листа на ветру, крик диких гусей, или луна, заливающая безмолвный залив, могут превратить его в миллионы сверкающих осколков.

Если будешь покупать пишущую машинку, попытайся раздобыть ту, на которой стандартная клавиатура. Даже самая плохонькая все же лучше, чем ничего, а самая лучшая может оказаться не такой уж и замечательной.

Вчера я провел несколько часов с Труэттом и Клайдом. Несколько недель назад мы провели вместе целые выходные. Точнее, с Клайдом; Труэтт уехал в Вако, а я остался до вторника, чтобы побыть с ним хоть некоторое время. Я также посмотрел одну из драм Юджина О'Нила, «Айл», поставленную студентами Говард Пэйн. Она помогла им завоевать первое место в Лаббоке или еще где-то у черта на рогах, куца они ездили принять участие в конкурсе на лучшую театральную постановку в штате. Спектакль, разумеется, произвел очень сильное впечатление, и ребята играли гораздо лучше, чем я ожидал. Хотя, конечно, я не театральный критик и никогда не видел действительно потрясающих спектаклей с участием кого-нибудь из великих актеров.

Я уже давно не напивался, но чувствую, что мне следует обязательно напиться. Мой разум и мое тело настоятельно требуют этого. Если получится, то этим летом я, наверное, поеду в Мексику. Думаю, там позволят выпить белому человеку хотя бы кружку пива. Федеральное правительство в этом деле заслуживает по меньшей мере сочувствия, но если бы я ввязался в драку, то, возможно, присоединился бы к повстанцам.

Война становится угрожающей из-за действий англичан. Вот увидишь, мы будем сражаться с ними еще несколько лет. У меня есть родственники на всех Британских островах, но мне наплевать на них так же, как и им на меня.

Труэтт говорит, что ему тоже надо напиться… Какую славу мы могли бы снискать себе во времена Средневековья! Он был бы самым настоящим грозным и безжалостным головорезом, какого когда-либо знал мир! Для него слишком тесен этот жалкий век, в котором мы живем.

Не знаю, стоит ли идти в воскресную школу утром; может, мне лучше вместо этого напиться?

За последние дни я ничего не прочитал. Книги, книги, книги — великий Боже, им нет конца. Постоянно появляются новые писатели, новые издатели, прикрывая прелести античных шлюх современными нарядами. Даже среди десяти тысяч таких книг с трудом можно отыскать что-то новое, какую-то оригинальную мысль. Книги — наиболее бесполезное и обременительное изобретение человечества. Искусство — философия — культура — литература — все это призрачная дымка, которую развеивает ветер. В течение века, в течение эпохи, в течение миллионов лет. Ничто не стоит на месте, ничто не остается неизменным. Я размышляю и так и этак, но то, о чем размышляешь ты или я, и гроша ломаного не стоит. Вода, крутящая колесо мельницы времен; волны, разбивающиеся о берега вечности. Дыхание, шепот ветра. А десять миллионов девственных лесов ежегодно идут на бумагу, на которой дураки нацарапают какую-нибудь чушь, а еще большие дураки будут напрягать зрение, вчитываясь в нее.