Чтение онлайн

Увы, судьба сложилась так, что сегодня Халлу Фарбьорну и без хорошо посвежевшего ветра было над чем поразмыслить и о чём неустанно молить Господа…

Обернувшись, он окинул быстрым, но цепким взглядом идущие позади шнеккеры. Корабли шли хорошо, ровно, но старший кормчий опять-таки не смог сдержать невольно вырвавшегося из его груди тяжёлого вздоха. Несмотря на то, что паруса на всех трёх кораблях теперь были свёрнуты на две трети своей высоты, и большие лапчатые кресты красного цвета, нашитые практически на всю их площадь, оказались таким образом практически скрыты, они всё так же легко угадывались по оставшейся видимой верхней, расходящейся на своей вершине, на два рогатых ответвления, части.

Этой, хорошо видимой части красной крестовины всё ещё оставалось вполне достаточно для того, чтобы любой, попутный или идущий навстречу шнеккерам корабль, без труда опознал бы их принадлежность…

Благо подобной встречи, в такое время года и в такую погоду, ни с каким-то случайным попутным кораблем, ни — что было более вероятно — со встречной галерой, старший шкипер особо не опасался. Хвала Господу и святому покровителю ордена Бернарду Клервоскому, что сам могучий Дунай пока не встал, скованный льдом, и в это время года был хоть и леденяще холоден, но достаточно полноводен — это давало пусть и призрачную, но всё же хоть какую-то надежду на спасение…

Старший кормчий перехватил рулевое весло поудобней и, твёрдо уперевшись ногой в борт, потянул его на себя. Послушный его воле корабль забрал правее, ближе к стремнине и пошёл ровнее.

«Вот так-то будет лучше… — умение хорошо справляться с тяжёлой работой кормчего не давало Халлу Фарбьорну его обычного спокойствия и удовлетворения. Он нет-нет, да бросал, из-под низко надвинутого на глаза шлема, внимательные взгляды на проплывающие мимо бортов берега. Сейчас они были к нему и ко всем остальным, находящимся на шнеккерах людям, очень враждебны. — …и посему, молю Тебя, Господи: предваряй нас Своей благодатью и умножай непрестанно милосердие Твоё, дабы мы верно исполнили волю Твою, в жизни и в скорбный час нашей грядущей смерти…»

Берега были пустынны, и старший кормчий перевёл взгляд на небо, внимательно осмотрев тяжёлый, затянутый серыми тучами небосвод от зенита и до самого горизонта: «Ничего… и Слава Тебе, Господи! Мы всего лишь люди — преданные тебе и готовые положить жизнь свою во Славу Твою, но мы обычные люди из плоти и крови! Избавь нас, Господи: и от козней дьявольских, и от духа нечистого! Ради предсмертного борения Твоего, избавь нас, Иисус, от всякого зла, несущего нам адскую погибель!..»

В голове старшего кормчего всплыли события недавних дней, когда идущие в глухой ночи шнеккеры подверглись внезапному нападению двух крылатых демонов, убивших семерых братьев, среди которых был и его напарник — добряк Бьорн Бардайл. Фарбьорн вспомнил, как хоронил его обезглавленное и истерзанное демоном тело и горестно вздохнул: Бьорн хоть и был в ордене уже больше десятка лет, но суровые законы орденского братства не изменили его характер. Сколько Халл знал Бьорна, тот всегда — как бы тяжело ему не было — старался оставаться жизнерадостным и полным надежд человеком. Для Халла Фарбьорна он был не только братом по ордену, но и верным товарищем по жизни и по долгим годам совместного плавания: «Упокой Господь его чистую душу!»

Фарбьорн взглянул на возвышающийся в носу шнеккера форкастль. Теперь он был огорожен большими пехотными щитами, а на его площадке, в полном боевом снаряжении, постоянно находилось пять арбалетчиков и один из сержантов-конвентов. После той трагической ночи, что унесла жизни семерых братьев, это была вынужденная мера: кто знает, не вернутся ли снова те жуткие крылатые твари, не появятся ли они из-под облаков и не обрушатся ли на головы тамплиерам, как это было в прошлый раз?..

«Храни нас, Господи, не дай погибнуть, помилуй и спаси!..»

Под грубым навесом, из свёрнутого в несколько раз запасного паруса, закрывавшего от посторонних глаз внутренности головного шнеккера, их было всего четверо.

Первым был рассудительный и хладнокровный Гуго фон Вайнгартен. Он был единственным среди них, кто хорошо знал эти земли и протекающую через них великую реку — единственный путь, оставшийся для них относительно свободным.

Вторым был Бернар де Торнье. Этот могучий бургундец то и дело касался головой державшей полог деревянной перекладины. Из-за бортовой качки это было неудобно, и он то и дело хватался за неё, одетой в кожаную рукавицу рукой.

Третьим был горячий, как огонь, Робер де Ридфор. Даже та опасная скорость, с которой шли корабли, казалась ему недостаточной, и он всё время бросал красноречивые взгляды на четвертого, находящегося под навесом мужчину — Филиппа Сен-Жерара, устало сидевшего на одном из расставленных вдоль бортов сундуков. Казалось, он настолько ушёл в себя, что не замечал ни этих взглядов де Ридфора, ни всего остального, происходящего на корабле и за его бортами.

Все четверо были братьями-рыцарями, и все четверо были последней надеждой гонимого и безжалостно уничтожаемого, на огромных пространствах христианской Европы, военно-монашеского ордена.

Ирония горькой и страшной судьбы… Казалось, что ещё совсем недавно, они были хозяевами всех путей: наземных, речных, и морских, и пять тысяч их командорств, разбросанных на огромном, от Португалии — до Кипра, европейском пространстве, обеспечивали защиту, кров, хлеб и ночлег не только им — рыцарям Храма — но и всем честным христианам, особенно тем, кто, совершая богоугодное дело, стремился совершить паломничество в Святую землю.

Всё это было ещё недавно, но, жажда богатств и зависть французского короля Филиппа Красивого взяли верх над его лицемерно выставляемыми напоказ христианскими добродетелями, и ранним утром чёрной пятницы тринадцатого октября, его сенешали вскрыли запечатанные королевской печатью конверты с секретным приказом об уничтожении официально подотчётного и подчинённого исключительно Римскому Папе ордена.

На рассвете этого дня королевские воины, во главе с придворным советником короля Филиппа — беспринципным карьеристом Гийомом де Ногарэ, ворвались в семибашенный парижский Тампль.

Этот высокий и крепко сложенный замок был практически неприступен. Тамплиеры не пожалели на его строительство ни времени, ни средств, и когда его мощные стены возвысились в центре Парижа, а над его башнями гордо заколыхались на ветру большие белые знамёна с красным крестом, никто не удивился тому, что именно в нём разместилось главное командорство разросшегося по всей Европе ордена храмовников.

К сожалению, иногда человеческая зависть и алчность бывают сильнее самых мощных каменных стен. Так случилось и с могучим Тамплем. Для Филиппа Красивого, он был не просто замком, в его глазах он выглядел ненавистным символом того, что кто-то другой, в подвластной ему Франции, может быть богаче и удачливее его самого — жестокого и беспринципного, но зато полновластного монарха!

И ещё… по мнению опозорившегося на всю Европу «Красноносого» короля, какое другое место, как не страстно ненавидимый им Тампль, самым лучшим образом мог служить храмовникам главным хранилищем «несметных» богатств их ордена: золота, серебра, драгоценностей и, что для этого бесчестного человека тоже было отнюдь немаловажным — его собственных долговых расписок?..

Кто помог воплощению преступного замысла французского короля? Только ли его корыстолюбивые советники? Может — сам Дьявол или какой-то из его слуг, отвечающий за воплощение в мире людей жадности, подлости и предательства, приложил к сему злодейству свою когтистую лапу? Запуганный Филиппом слабовольный Папа Римский Климент Пятый об этом трусливо умолчал, и потому причина этого, вошедшего в историю и ставшего символом несчастий, преступления перед христолюбивым крестоносным воинством навсегда осталась под завесой тайны.