Чтение онлайн

Однако Москва пока выжидала, так как, по словам брежневского помощника А. М. Александрова-Агентова, «в первые годы пребывания на высшем посту Брежнев явно не верил в возможность достижения какого-то заметного сдвига в политических отношениях с США» [850] .

Тем не менее буквально через месяц после инаугурации, 17 февраля 1969 года, по поручению Политбюро ЦК посол А. Ф. Добрынин посетил Белый дом и проинформировал президента Р. Никсона, что советское руководство готово к установлению доверительного сотрудничества с США по решению самых насущных проблем, важнейшими из которых, помимо ближневосточной и вьетнамской, являются «договор о нераспространении ядерного оружия» и «сдерживание гонки стратегических вооружений». В ответ Р. Никсон заявил, что «он придает большое значение» нормализации советско-американских отношений и «считает важным встречу с советскими руководителями», но ее «надо всесторонне подготовить», и потому ему нужно некоторое время, чтобы «разобраться в международных делах». На этой же встрече он сам предложил «установить важный конфиденциальный канал», по которому в случае острой необходимости он мог бы «оперативно и негласно обмениваться мнениями с советскими лидерами». И такой «второй канал», минуя нового госсекретаря Уильяма Роджерса, был вскоре установлен между самим А. Ф. Добрыниным и Г. Киссинджером, который серьезно подвинул позиции главы американского внешнеполитического ведомства [851] . Функционировал этот канал в течение почти шести лет и работал на постоянной основе. Причем сам А. Ф. Добрынин утверждал, что именно этот канал позволял Администрации Р. Никсона «в ряде случаев избегать давления со стороны Конгресса» и «не только разрабатывать политику, но непосредственно осуществлять ее». Более того, по его уверению, «без такого канала и его конфиденциальности не были бы достигнуты многие ключевые соглашения», в том числе по «Берлину, Кубе, Ближнему Востоку», «по ограничению стратегических вооружений» и «по подготовке встреч на высшем уровне».

Судя по мемуарам Р. Никсона и Г. Киссинджера [852] , в первые месяцы нахождения у власти переговоры по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) не были приоритетом во внешней политике США. Однако уже через полгода, после двух июльских выступлений — сначала А. А. Громыко на сессии Верховного Совета СССР, где он делал доклад «О международном положении и внешней политике СССР», а затем и Р. Никсона на острове Гуам — ситуация стала меняться. 20 октября на встрече с А. Ф. Добрыниным Р. Никсон дал свое согласие «начать обсуждение вопросов ОСВ», а уже 25 октября 1969 года Москва и Вашингтон официально объявили о начале таких консультаций. Они начались в Хельсинки 17 ноября в неофициальном формате. Руководителем американской делегации стал заместитель госсекретаря Джерард Коуд Смит, а советскую делегацию возглавил заместитель министра иностранных дел СССР Владимир Семенович Семенов. Кстати, в состав советской делегации, помимо мидовских сотрудников, вошли также первый заместитель начальника Генерального штаба ВС СССР генерал-полковник Николай Васильевич Огарков и первый заместитель министра радиопромышленности СССР генерал-лейтенант Петр Степанович Плешаков [853] . Первоначальной базой для переговоров стала обычная инструкция из мидовской канцелярии, и лишь затем ей на смену пришла записка А. А. Громыко «Об основных направлениях политики администрации Никсона в отношении СССР, а также соображения о нашей дальнейшей линии и некоторых мероприятиях в отношении США на ближайшее время», которая была одобрена Политбюро ЦК в апреле 1970 года.

С самого начала переговоры по ОСВ приняли трудный и затяжной характер, в том числе и потому, что у обеих сторон было разное понимание того, какое ядерное оружие считать стратегическим, нужно ли включать в переговорный процесс проблемы противоракетной обороны (ПРО) и стратегических ракет с разделяющимися головными частями (РГЧ) и т. д. По существу, все переговоры, которые в апреле 1970 года уже приняли официальный характер, весь год шли вхолостую. Неслучайно в январе 1971 года А. А. Громыко и Ю. В. Андропов направили в Политбюро ЦК совместную записку «О состоянии советско-американских отношений и основных направлениях нашей дальнейшей политики в отношении США», в которой говорилось, что политика новой Администрации Р. Никсона за последние два года не претерпела существенных изменений по сравнению с политикой Дж. Кеннеди — Л. Джонсона, а посему основными задачами советской внешней политики являются: 1) «доведение американского руководства к пониманию тех пределов, за которые не может преступать Запад»; 2) «ослабление роли США в международных делах, в том числе в военно-политических союзах Запада и в стратегических районах мира»; 3) «продолжать использовать заинтересованность руководства США в поддержании контактов с СССР и проведении с нами переговоров»; 4) «своей активной политикой ограничить возможности сближения» КНР и США «на антисоветской основе»; 5) продолжить борьбу с «американским сионизмом», подводя «массы американцев к пониманию, что произраильская деятельность сионистов на практике оборачивается антиамериканизмом, нанося ущерб национальным интересам США» [854] .

Тем временем уже в начале 1971 года, когда был достигнут компромисс об обмене американских ядерных средств передового базирования на большее количество советских межконтинентальных ракет, переговоры сдвинулись с мертвой точки. В феврале 1971 года в своем традиционном радиообращении к нации президент Р. Никсон впервые заявил о том, что ни одна из сверхдержав не имеет явных преимуществ в ядерной сфере, что, по сути, стало признанием высшим руководством США того феномена, который позднее стали называть «стратегическим паритетом». Он вовсе не означал равенства количественных показателей военного потенциала двух сверхдержав, хотя не только напрямую был связан с доктриной «взаимно гарантированного уничтожения», но и вытекал из нее. Этот паритет подразумевал соотношение сил в стратегической сфере, при котором военные потенциалы двух держав гарантировали каждой из них способность к нанесению настолько мощного ответного удара, что ущерб от него заведомо превышал все мыслимые выигрыши, на которые могла рассчитывать противная сторона, решившаяся нанести первый упреждающий удар. Такую способность каждая из сторон могла сохранять, совершенно не обладая численным превосходством по единицам боевой техники, пусковых систем или ядерных боезарядов. Главное состояло в том, что наличные наступательные средства было невозможно уничтожить одним ударом и сохранившихся ядерных сил оказалось бы вполне достаточно для нанесения противнику такого же неприемлемого ущерба, под которым тогда понимали уничтожение 25 % населения и 70 % промышленного потенциала страны. Таким образом, гарантией безопасности каждой из держав становилась ее фактическая уязвимость перед возможным ударом противника, и наоборот. Следовательно, приходилось смириться с этой взаимной уязвимостью сторон и отказаться от любых попыток решения этой проблемы, минуя переговорный процесс и поддержание режима военно-политической стабильности во всем мире. Кроме того, становилось очевидным, что к нарушению общемировой стабильности могли привести не только резкий отрыв одной из сторон в области наращивания потенциала наступательного удара, но и создание одной из сторон высоконадежных оборонительных систем, способных существенно уменьшить ее уязвимость перед лицом гипотетического удара противника. Отсюда следовала и вся логика переговорного процесса: нужно добиваться подписания двух соглашений — по ограничению как наступательных, так и оборонительных систем вооружений. Поэтому уже 15 марта 1971 года в Вене начался очередной раунд переговоров, начатый в Хельсинки, а 20 мая было опубликовано совместное советско-американское коммюнике, в котором было заявлено, что правительства СССР и США «намерены сконцентрироваться в текущем году на выработке соглашения об ограничении развертывания систем противоракетной обороны и некоторых мерах в отношении ограничения стратегических наступательных вооружений» [855] . В тот же день произошел обмен конфиденциальными нотами о компромиссе по ПРО между Р. Никсоном и А. Н. Косыгиным. Именно с этого момента переговорный процесс приобрел более динамичный характер, а с августа 1971 года он заметно ускорился по причине того, что А. Ф. Добрынин и Г. Киссинджер смогли убедить Р. Никсона перейти «на личную переписку с Брежневым, а не с Косыгиным».

Однако вопрос о личной встрече двух лидеров все время откладывался. Причем главным противником такой встречи, как это ни странно, выступал А. А. Громыко, заявивший на одном из заседаний Политбюро ЦК, что «встреча с Никсоном никуда не убежит» и ее ни в коем случае не следует проводить до решения проблемы Западного Берлина. Эту позицию главы советского МИДа поддержали многие члены Политбюро, и Л. И. Брежнев вынуждено согласился с ней. Однако в частном разговоре он все же попросил посла А. Ф. Добрынина ускорить организацию визита Р. Никсона в Москву.

В начале июня 1971 года в президентской резиденции Кэмп-Дэвид прошла шестичасовая встреча Г. Киссинджера и А. Ф. Добрынина, в ходе которой был оговорен весь возможный круг переговорных тем и обозначены возможные сроки встречи в верхах: либо сентябрь 1971 года, либо март-май 1972 года [856] .

А уже 15 июня А. Ф. Добрынин лично встретился с Р. Никсоном, который заявил ему, что, во-первых, по «этическим» соображениям он бы воздержался от предложения советской стороны о созыве общей конференции пяти ядерных держав и, во-вторых, что сейчас в отношениях Москвы и Вашингтона есть два приоритетных вопроса — проблема Западного Берлина и заключение договора по ОСВ. Затем 5 августа Р. Никсон направил личное послание Л. И. Брежневу, в котором выразил надежду на скорую приватную встречу, в ходе которой он готов обсудить с советским лидером любые вопросы, включая самые острые проблемы Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии.

Ответ на это послание не заставил себя ждать, и уже 10 августа Вашингтон был проинформирован о том, что визит Р. Никсона в Москву мог бы состояться в мае-июне 1972 года. Лишь после этой информации началось согласование конкретной даты визита между Г. Киссинджером и А. Ф. Добрыниным, которые договорились, что первая личная встреча лидеров двух сверхдержав пройдет в Москве во второй половине мая 1972 года.

Между тем в ожидании этой исторической встречи 3 сентября 1971 года было подписано не менее важное четырехстороннее соглашение по Западному Берлину [857] . А 30 сентября 1971 года А. А. Громыко и У. Роджерс подписали два важных соглашения, которые были выработаны на хельсинско-венских переговорах: «Об усовершенствовании линии прямой связи» между Белым домом и Кремлем через космические спутники и «О мерах по уменьшению опасности возникновения ядерной войны между СССР и США». Последний договор, по сути, стал первым соглашением, в котором четко фиксировались правила поведения сторон в случае возникновения «ядерной тревоги». В соответствии с ним обе стороны обязались сразу информировать друг друга обо всех случаях «несанкционированного, случайного или иного необъяснимого инцидента, связанного с возможным взрывом ядерного оружия», а также принимать меры для предотвращения случайного или несанкционированного применения ядерного оружия, находящегося под контролем каждой стороны.

А буквально накануне подписания этих соглашений А. А. Громыко был принят Р. Никсоном, который в приватном порядке сообщил ему, что «устойчивый мир может быть построен только путем сотрудничества между СССР и США» и «в этой связи он придает особое значение развитию личных отношений и личной переписке с Брежневым, отдавая себе отчет… о традиционно важной роли Генерального секретаря в определении советской внешней политики» [858] .

Уже в середине января 1972 года Л. И. Брежнев и Р. Никсон обменялись личными посланиями, в которых оговорили круг основных вопросов будущих переговоров: ограничение стратегических вооружений, Западный Берлин и европейская безопасность, Вьетнам, Ближний Восток и экономические связи. Причем, что любопытно, в курсе всех этих договоренностей, помимо самого американского президента, был только Г. Киссинджер, тогда как госсекретарь У. Роджерс, который и должен был готовить данный визит, а также директор Агентства по контролю над вооружениями и по разоружению Джерард Смит и глава Пентагона Мелвин Лэйрд о многом даже не подозревали [859] . 17 марта 1972 года в Москве и Вашингтоне был опубликован текст официального сообщения о том, что 22 мая президент Р. Никсон посетит с государственным визитом СССР. А спустя всего несколько дней на приватном обеде Р. Никсона с Г. Киссинджером и А. Ф. Добрыниным американский президент сообщил советскому послу, что наиболее важными и сложными будут два вопроса — договор по ОСВ и Ближний Восток. Причем, если соглашение по второму вопросу может стать результатом исключительно устных договоренностей, то по первому вопросу в условиях уже достигнутого паритета в ядерных силах соглашение может носить только официальный характер, ибо в Вашингтоне есть очень «влиятельные силы», которые заинтересованы в новом витке гонки вооружений.

В этой связи по просьбе самого Р. Никсона, несмотря на новое обострение ситуации во Вьетнаме, в конце апреля 1972 года была организована тайная поездка Г. Киссинджера в Москву, в ходе которой были достигнуты три очень важные договоренности: «о замораживании» строительства стратегических подводных лодок и установлении их паритета в 950 единиц для каждой из сторон; о создании системы ПРО только в двух ограниченных районах — вокруг столиц и в одном из районов размещения базы МБР; об окончательном согласовании текста соглашения «Основы взаимоотношений между СССР и США». Причем, как совершенно справедливо пишет брежневский помощник А. М. Александров-Агентов [860] , во время личной беседы с Л. И. Брежневым Г. Киссинджер попытался сделать сердцевиной этих переговоров вьетнамский вопрос, активно разыгрывая «китайскую карту», но у него ничего не вышло. Однако о «китайских маневрах» Вашингтона и ответных шагах Москвы более подробно мы поговорим чуть ниже.

Тем временем из-за резкого обострения ситуации во Вьетнаме, в том числе возобновления массированных бомбардировок американской авиацией, визит Р. Никсона оказался под угрозой срыва. В Политбюро ЦК и в Министерстве обороны начались жаркие баталии. Против визита американского президента выступили Н. В. Подгорный, П. Е. Шелест, Д. С. Полянский и ряд других членов Политбюро, а также многие из руководства Министерства обороны — маршалы А. А. Гречко и И. И. Якубовский, генерал армии В. Г. Куликов и адмирал флота С. Г. Горшков, а за его проведение — А. Н. Косыгин, А. А. Громыко, Ю. В. Андропов и Б. Н. Пономарев. Л. И. Брежнев, как и М. А. Суслов, поначалу колебался, однако затем, не желая становиться заложником политики Ханоя, а также ставить под удар ратификацию Московского договора бундестагом ФРГ, они встали на сторону второй группы. Более того, для подстраховки был срочно созван Пленум ЦК, который по докладу Л. И. Брежнева принял Постановление «О международном положении», где дал добро на визит Р. Никсона в Москву [861] .

Официальный визит президента США Ричарда Никсона и других членов делегации, включая Уильяма Роджерса и Генри Киссинджера, проходил 22–30 мая 1972 года. Переговоры шли как в узком формате, то есть тет-а-тет между Р. Никсоном и Л. И. Брежневым, так и в расширенном формате, в том числе с участием А. Н. Косыгина, Н. В. Подгорного, А. А. Громыко и А. Ф. Добрынина. Первоначально американцы очень опасались, что советский генсек на манер Н. С. Хрущева «отчитает» своего визави за возобновление бомбежек Вьетнама и это приведет к срыву самих переговоров. Но все обошлось, часовой разговор лидеров двух стран, где переводчиком был только В. М. Суходрев, «прошел в доверительном сердечном тоне и хорошем ключе, открыв дорогу дальнейшим успешным переговорам» [862] . Обсуждались совершенно разные проблемы — от глобальных политико-военно-стратегических до сугубо экономических. Причем Л. И. Брежнев и А. А. Громыко в основном вели политические баталии, вплоть до жарких споров с Г. Киссинджером, к которым был подключен даже заместитель председателя Совета Министров и глава Военно-промышленной комиссии Л. В. Смирнов, а А. Н. Косыгин «узурпировал» экономические темы, включая и проблему выплат по ленд-лизу, по которой тоже пришлось вести очень жаркие дебаты, что отчетливо явствует из дневниковых записей самого генсека [863] . В результате по итогам этого недельного визита, в ходе которого Р. Никсон посетил и Ленинград, было подписано несколько очень важных соглашений о сотрудничестве в использовании и исследовании космического пространства, в научно-технической сфере, в области охраны окружающей среды и ряд других. Обсуждали, правда не очень активно и не в официальной обстановке, ближневосточный, вьетнамский и кубинский вопросы, но по ним, однако, никаких прорывов достичь не удалось. Но самое главное состояло в том, что по итогам этого визита были подписаны три важнейших документа: «Договор об ограничении систем противоракетной обороны» и «Временное соглашение о мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений», которые в совокупности составили систему договоров ОСВ-1, и «Основы взаимоотношений между СССР и США».