Чтение онлайн

После событий на Даманском военные провокации на советско-китайской границе не прекратились. В апреле и августе 1969 года Пекин спровоцировал еще несколько столкновений с советскими пограничниками, самое крупное из которых произошло 12–13 августа на территории Казахской ССР в районе озера Жаланашколь [895] . Причем ситуация настолько накалилась, что в том же августе западные спецслужбы стали фиксировать переброску на советский Дальний Восток штурмовых и бомбардировочных авиасоединений, которые, по их мнению, в ускоренном порядке начали отрабатывать нанесение мощных бомбовых ударов по наземным, в том числе ядерным, объектам КНР. Тогда же было зафиксировано, что ряд советских дипломатов в неофициальном порядке стали зондировать вопрос о возможной реакции Вашингтона на «ядерную кастрацию» КНР превентивными ударами по его ядерным объектам. В этой связи тогдашний глава ЦРУ Ричард Хелмс даже устроил брифинг, на котором сообщил об имеющихся разведывательных данных, а чуть позже аналогичную пресс-конференцию провел и помощник госсекретаря США Элиот Ричардсон, заявивший, что его страна «глубоко озабочена тем, что эскалация советско-китайской ссоры наносит массированный ущерб международному миру и безопасности» [896] .

Тем временем 11 сентября 1969 года на обратном пути из Ханоя, где прошли похороны первого президента Демократической Республики Вьетнам Хо Ши Мина, советская партийно-государственная делегация, которую возглавлял А. Н. Косыгин, приземлилась в Пекинском аэропорту. Здесь состоялась его трехчасовая встреча с премьером Госсовета КНР Чжоу Эньлаем. Детальной информации об этой встрече до сих пор нет, но достоверно известно, что стороны договорись о том, что «не следует начинать войну из-за пограничных споров», что советско-китайские переговоры должны быть продолжены в условиях «отсутствия угрозы войны», и с этой целью обе стороны подпишут «промежуточное соглашение» о сохранении статус-кво на государственной границе, предотвращении вооруженного конфликта и выводе своих воинских формирований «со спорных территорий» [897] . А уже 20 октября 1969 года в Пекине были вновь возобновлены пограничные переговоры, которые отныне стал курировать бывший секретарь ЦК по идеологии, а теперь уже заместитель министра иностранных дел СССР Леонид Федорович Ильичев.

Между тем совершенно правы те историки и мемуаристы, которые говорят о том, что «весь накал страстей и динамику советско-китайских отношений» в брежневский период невозможно оценить изолированно, без учета фактора всей международной обстановки и новой политики США в отношении КНР. Неслучайно именно тогда возникла известная концепция «треугольника», в рамках которого стал рассматриваться весь комплекс отношений СССР — КНР — США. Суть данной концепции сводилась к тому, что все три «угла» имели немалый политический, военный и экономический вес, который, однако, не позволял ни одной из этих держав доминировать на международной арене. Такое доминирование могла бы обеспечить лишь та или иная комбинация объединения двух «углов» против третьего. К достижению такой комбинации стремились все три державы, которые довольно активно играли на взаимных противоречиях, подозрениях и больших амбициях. В таком ракурсе китайско-американское сближение, начатое на рубеже 1960-1970-х годов, было вполне взаимным: обе стороны находили его крайне выгодным для себя и прежде всего для скоординированного устранения с международной арены третьей стороны, то есть Москвы. Для Вашингтона сближение с Пекином сулило окончательный раскол советско-китайского «монолита» и устранение былой опасности совместных действий двух социалистических держав на мировой арене, прежде всего против него самого. В Пекине же такое сближение с США рассматривали как новую форму борьбы с Москвой, поэтому совершенно неслучайно антисоветская составляющая первых шагов Вашингтона и Пекина превалировала над всеми остальными даже несмотря на то, что китайцы были активно втянуты во Вьетнамский конфликт [898] .

Как было уже сказано, решение о возобновлении контактов с Вашингтоном было принято на Пленуме ЦК КПК еще в октябре 1968 года, и уже через месяц Пекин предложил Вашингтону возобновить переговоры в Варшаве, заключив соглашение «о пяти принципах мирного сосуществования». Администрация президента Л. Джонсона довольно прохладно отнеслась к этому предложению. А вот новая Администрация Р. Никсона, напротив, очень охотно откликнулась на эту инициативу, активными поборниками которой выступили госсекретарь У. Роджерс и особенно Г. Киссинджер. Причем этому сближению не помешало даже американское военное вторжение в Камбоджу в конце апреля 1970 года и поддержка проамериканского режима Лон Нола, чего крайне опасался тот же госсекретарь У. Роджерс [899] .

Вскоре начался зондаж по поводу контактов на самом высоком уровне, и уже в апреле 1971 года Пекин официально пригласил «высокого американского посланника» посетить КНР. В качестве такого высокопоставленного визитера китайцы просили прислать либо Г. Киссинджера, либо У. Роджерса, либо «даже самого президента США лично» [900] . Как уверяет А. Ф. Добрынин, ссылаясь на свой разговор с влиятельным американским дипломатом Л. Томпсоном, в Вашингтоне все еще не решили, кому же отдать приоритет на международной арене — Пекину или Москве. Но тем не менее, взвесив разные варианты, в мае 1971 года Р. Никсон направил в Пекин ответное письмо, в котором сообщил, что сначала с секретной миссией в китайскую столицу прибудет Г. Киссинджер, а затем и сам президент. Причем в Москве об этой «двойной игре» Вашингтона тогда даже не подозревали. В личных записях Л. И. Брежнева, относящихся к тому периоду, по поводу Китая есть всего лишь несколько коротких заметок, в основном касавшихся его ядерного оружия и опасений, связанных с его возможным применением [901] .

Между тем в преддверии встречи с американским посланцем в Пекине было принято закрытое письмо ЦК КПК, адресованное партийным работникам, в котором было указано, что «приглашение Никсону, отправленное от имени премьера, — это личное решение председателя Мао», что данное решение «есть форма борьбы против американского империализма», однако сейчас «наша борьба против двух гегемонов — это всего лишь лозунг», а по существу «мы выступаем главным образом против самого реального врага, каким является социал-империализм советских ревизионистов… в данном вопросе у нас полная ясность, и США также прекрасно понимают ситуацию… из двух гегемонов мира в конечном счете один — Советский Союз — является самым прямым, самым опасным и самым реальным в настоящее время» [902] .

На исходе первой декады июля 1971 года, находясь с официальным визитом в столице Пакистана, Г. Киссинджер неожиданно «исчез» и скрытно улетел в Пекин, где встретился с премьером Госсовета КНР Чжоу Эньлаем. Во время состоявшихся переговоров американский визитер сделал ряд сенсационных заявлений. Во-первых, заявил, что «США более не являются врагом Китая, не будут изолировать его и поддержат предложение о восстановлении членства КНР в ООН». Во-вторых, указал, что взаимодействие Пекина и Вашингтона есть отражение нынешней «геополитической реальности, проистекавшей из беспокойства, связанного с увеличением советской мощи», и что именно такое взаимодействие наших держав должно побудить Советский Союз к большей «сдержанности и сотрудничеству». Наконец, он намекнул китайским лидерам на возможность развития «некоторых форм сотрудничества двух стран в сфере безопасности», представив им разведывательную информацию о советском военном развертывании на Дальнем Востоке, и пообещал проинформировать их обо всех договоренностях Москвы и Вашингтона, которые «так или иначе затрагивают интересы Китая» [903] . Более того, в октябре 1971 года, во время своего нового визита в Пекин, «в знак особо доверительных отношений» с «новыми партнерами» Г. Киссинджер передал китайской стороне фотоснимок советских военных объектов, сделанный из космоса. Хотя главное внимание в ходе этого визита было сосредоточено на подготовке официального визита в КНР президента Р. Никсона, который был запланирован на первую половину 1972 года [904] . Причем на сей раз китайцы не только оказали американскому визитеру подчеркнутое внимание и дали в его честь шикарный обед, но даже «нарочито не прятали, а показывали публике» [905] .

Этот визит американского президента, положивший начало «трехсторонней дипломатии», состоялся 21–28 февраля 1972 года. При откровенно вычурном китайском гостеприимстве он проходил довольно непросто, поскольку в ходе шести раундов переговоров Ричарда Никсона с Чжоу Эньлаем, а также личной встречи с Мао Цзэдуном, были выявлены как точки соприкосновения, так и серьезные противоречия, например по Вьетнамской войне, что нашло свое отражение в совместном Шанхайском коммюнике. Общность позиций двух держав проявилась прежде всего в явно антисоветской направленности этого коммюнике, что было закодировано термином «борьба против гегемонизма в азиатско-тихоокеанском регионе». Однако сами китайцы открыто признавали, что «в действительности речь шла о совместной борьбе против советского гегемонизма», которая стала «стратегической основой китайско-американских отношений» [906] . Таким образом, как справедливо пишут многие дипломаты и историки (М. С. Капица, Е. П. Бажанов, А. Д. Богатуров [907] ), Вашингтон, по сути, публично выразил намерение поддержать Китай в случае нарастания угрозы со стороны СССР, а Пекин обещал продолжить свою стратегическую линию на дальнейший отход от Москвы. Более того, речь уже шла об отказе самих США от своей же прежней доктрины «двойного сдерживания» в пользу сдерживания только Москвы, в том числе путем параллельных политических акций с коммунистическим Пекином.

В Москве не было никаких сомнений в том, что Вашингтон будет вести традиционную игру в «баланс сил» и разыгрывать «китайскую карту», о чем сам Л. И. Брежнев прямо сказал Г. Киссинджеру на переговорах в Завидово в мае 1973 года, попросив его прокомментировать тост его шефа на Шанхайском банкете, где в присутствии Чжоу Эньлая тот высокопарно заявил, что «наши два народа сегодня держат будущее всего мира в своих руках» [908] . Эту же китайскую тему Л. И. Брежнев обсуждал и с самим Р. Никсоном во время своего визита на его ранчо в Сан-Клементо 24 июня 1973 года. Как уверяет посол А. Ф. Добрынин, бывший участником этой встречи, генсек «напористо и даже несколько эмоционально обсуждал эту тему, предупреждая президента против каких-либо военных соглашений с Китаем», и «жаловался на вероломство китайских лидеров, которые стремятся столкнуть СССР и США» [909] . Точно такой же монетой китайцы отплатили и Москве, когда сразу после подписания «Ядерного соглашения» Пекин направил Р. Никсону послание, где говорилось, что правительство КНР выражает глубокое сожаление по поводу подписания этого соглашения, ибо оно «подтверждает линию на установление мировой гегемонии двух держав». Там же было выражено «искреннее удивление, что правительство США до сих пор не разгадало, что скрывается за нынешним “мирным наступлением СССР”, ибо советским руководителям совсем нельзя верить на слово». Вашингтон же, ведя свою игру, делал реверанс в ту или иную сторону, разжигая недоверие и враждебность между Москвой и Пекином. Тот же директор ЦРУ Р. Хелмс неоднократно организовывал «утечки» сведений о «предстоящем нападении» Москвы на Китай, а госсекретарь Г. Киссинджер немедленно доводил до сведения Пекина предложения, которые Л. И. Брежнев якобы делал Р. Никсону и Дж. Форду по поводу создания «формального союза против Китая» [910] .

Между тем еще 12 июня 1973 года на заседании Политбюро был рассмотрен вопрос «О заключении Договора о ненападении между СССР и КНР», который после его одобрения был передан китайскому послу, о чем Москва сообщила и всем братским соцстранам [911] . Однако Пекин никак не отреагировал на данную инициативу советской стороны, и отношения двух стран продолжали деградировать. Характерным примером такой деградации стала неадекватная реакция Пекина на заявление Л. И. Брежнева в ноябре 1974 года. Характеризуя позицию китайской стороны, он заявил о том, что «мы не претендуем ни на какие чужие территории», и в этом смысле для нас не существует никаких «спорных территорий». В ответ на это последовал ряд заявлений одного из ближайших соратников Мао Цзэдуна, министра общественной безопасности Хуа Гофэна, общий смысл которых сводился к тому, что именно Советский Союз является «главным очагом новой мировой войны» [912] .

Надо сказать, что после подписания знаменитой Московской декларации 19 октября 1956 года высшее советское руководство надеялось на то, что в силу очень сильных антиамериканских настроений у части японской политической элиты после истечения срока действия американо-японского договора «О безопасности» Токио пополнит ряды нейтральных держав, что, естественно, создаст базу для заключения мирного договора двух государств. Однако в январе 1960 года правительство Нобусукэ Киси заключило с Вашингтоном новый Договор «О взаимном сотрудничестве и гарантиях безопасности между США и Японией», который продлил военный союз двух держав еще на целых 10 лет. В связи с этим обстоятельством 27 января, 24 февраля и 22 апреля 1960 года Москва направила в Токио аж целых три «Памятные записки» [913] , в которых известила японскую сторону о том, что подписание этого договора «находится в противоречии с Совместной советско-японской декларацией», и в этой связи «обещание советского правительства о передаче Японии островов Хабомаи и Шикотан» выполнить не представляется возможным. Более того, неуклюжая попытка японских правящих кругов представить дело таким образом, что в ратифицированной «Совместной декларации стороны якобы договорились» и дальше продолжить обсуждение территориального вопроса, не соответствует действительности. Советское правительство твердо и со всей решительностью «отклоняет такое утверждение», ибо «такой договоренности в действительности не было, да и не могло быть» в принципе. Совершенно надуманный в Токио «территориальный вопрос между СССР и Японией давно решен и закреплен соответствующими международными соглашениями».