Бых. Первая часть
Шрифт:
На пороге Хайруллин задержался на несколько секунд, запоминая дом – иначе можно не вернуться, он знал это.
– Вот, ты улыбаешься, когда смотришь на меня. А выходишь – я же вижу, как гаснешь. Страшно. Как будто ничего там для тебя нет.
Катя была не права. Вовсе не снаружи Рамиль ощущал себя как огарок, тысячу лет назад погашенный, затоптанный и разнесенный подошвами, а в самый спокойный час: дома, тихой ночью, зная, что рядом любящая жена и славные, похожие на него сыновья. Именно тогда он переставал верить, что здесь есть что-то настоящее, помимо его страха: они – еще одна не сходящаяся деталь. Он поцеловал ее – сургучная печать, по которой он угадает ее вечером.
В дежурке с его появлением не стали скрывать, что хохотали. Передали сводку. Кто-то дарил старушкам цветы на улице Улыбок. Залаяла собака, и человек с брюзгливым лицом испугался. Из дома № 3 вышла грустная женщина – это требует особого внимания. Миндальное печенье в кондитерской на улице Не Ушедших На Войну получилось сегодня особенно вкусным. Со слезами на глазах сдался мужчина, обидевший ребенка. Сходится!
Как-то так, только циничнее и потому смешнее, пошутили в дежурке. Хайруллин изобразил улыбку, заслушал доклад о происшествиях, поблагодарил ночную смену за работу. Попытка изнасилования – несостоявшегося триумфатора спугнул шум в кустах; ограблен винный магазин – преступник изрезался стеклом и сам вышел к полицейским с просьбой перевязать его; кто-то рубил топором дверь к соседям; уличный грабеж – подозреваемый, завладев деньгами и травматическим пистолетом жертвы, сбежал, но затем вернулся и выстрелил в потерпевшего из похищенного оружия – «хотел испытать»; и т. д. и т. п. Нет, это все не сходится, категорически не сходится. Гражданин в состоянии алкогольного опьянения, гражданин в состоянии алкогольного опьянения, гражданин в состоянии наркотического опьянения, гражданка в состоянии алкогольного опьянения… Убийств нет уже неделю: за раз лимит на полугодие исчерпали. Словом, утро и правда было хорошим.
На службу Хайруллин добирался первым из руководства. Это не было его обязанностью, но он должен был взять происходящее в отделе под контроль как можно скорее. Затем примерно в одно время прибывало остальное начальство во главе с Михаилом Потаповичем. Хайруллин коротко и содержательно отчитывался о текущих расследованиях.
«Высокая штабная культура… – уважительно отметил Михаил Потапович, впервые услышав его лаконичный и точный доклад, и рассердился на остальных: – А вы все только мямлите!»
Друзей среди коллег у Хайруллина за эти годы не появилось; впрочем, и врагов тоже. В коллективе верили его слову и боялись холодную критику; ценили работоспособность и злились на безразличие к их времени; признавали выдержку, но не одобряли отчужденности.
Хайруллину, пришедшему в полицию из вооруженных сил, не хватало изящества и ловкости в оперативной работе. Однако он обладал метким умом, твердым характером и каменной усидчивостью, позволившими ему неплохо освоиться в профессии.
Михаил Потапович быстро стал полагаться на совет и мнение, которые были лишены шелухи, сразу вынимая ядро ситуации. Он принял твердость суждений и дисциплинированность Хайруллина, его упорядоченность, которой невольно подчинялись все вокруг; принял, как палку в руке, на которую оперся: ведь его собственная строгость из года в год становилась все более рыхлой, все менее пугающей.
Вскоре Хайруллин стал наиболее доверенным заместителем Михаила Потаповича, но не был бы собой, если бы придал этому значение. Его мало волновало, как к нему относится руководитель. И если бы начальник третировал его, то Хайруллин просто продолжал бы трудиться в тисках.
Наилучшее взаимопонимание установилось у Хайруллина с Лерой. Случалось, на совещаниях окружающие едва поспевали за их отрывистыми диалогами: между собой они могли отбросить половину разъяснений, обтесывая суть.
С Эдуардом они не сдружились, но сработались. Хотя временами того приходилось встряхивать, он все же оставался эффективным оперативником, что нивелировало в глазах Хайруллина многие изъяны. А Эдуард симпатизировал руководителю за то, что тот не забывал перечислять его успехи Михаилу Потаповичу.
Хайруллин вошел в свой кабинет и занялся анализом материалов по массовому убийству. Вскоре наступил час новой смены, и, обозначая начало рабочего дня, из динамиков раздался гимн Евразийской державы. Лера называла его дисгармоничным. Хайруллин, хотя и находился в одиночестве, на полуслове оторвался от изучаемого документа и встал – действие безотчетное, но седативное, как стук по дереву или молитвенная формула. Поначалу его обезличенная фигура приводила в замешательство заглянувших в неподходящий момент подчиненных, но со временем эту привычку приняли в качестве безобидного психоза.
Этот гимн впервые прозвучал в государственных учреждениях Москвы и Анкары всего несколько месяцев назад – об этом условились мэры «в знак братства, которое продлится еще тысячу лет». Из разговора со старшим сыном Хайруллин узнал, что почти тысячу лет назад турки разгромили Византию и заняли Анкару. И хотя до круглой даты еще оставалось время, аудитория была убеждена: неправославный мэр дал пощечину основному населению российской столицы. Впрочем, национальная гордость была ушиблена в обеих частях света: москвичи новое правило восприняли как поклон перед Тюркие, анкарцы – как угодничество перед Россией.
Из коридора наперекор гимну раздалась попсовая песня. Место было далеко от владений Михаила Потаповича или зама по кадрам, а Хайруллину этот протест был безразличен. Когда какофония смолкла, он быстро, хоть и не сразу, нашел будто бы чуть съехавшую строчку и вчитался вновь.
В файле были собраны каждый миллиметр пространства и каждая секунда времени – после конца вселенной весь дом можно будет восстановить по этим крупицам. Убийца прячется где-то здесь, совсем рядом. Его призрак обязательно, неизбежно сохранился на этих страницах, но они, десятки лучших сыщиков Москвы, за тысячи часов работы почему-то не заметили его. Никого – и в то же время ощущение кого-то поблизости.
Репродуктор ожил повторно – наступила пятиминутка политинформации, столь необходимой в жизни человека, думающего о родине. Хайруллину не сразу удалось очистить голову, и он начал слушать со случайного места.
«…Кто всегда спасал головы европейцев? Россия разгромила этого канонира, державшего под пушкой всю Европу, – Наполеона. Разгромила и этого выразителя вековых, подлинно европейских идей превосходства над прочими нациями – Гитлера. Россия сама с себя, как утомленную вошь, сбросила большевиков. Конечно, Европа нас не любит. Россия – их вечное воспоминание о своих неудачах, страхах и позорах. Пришлось нам в Глиняное десятилетие решительно взять заблудившуюся Европу за руку и усадить спокойно. Мы можем и шлепнуть по этой руке, если Европа расшалится окончательно!
В России никогда не презирали инородца. Если он пришел без меча, мы всегда встречали его как друга. Никогда Россия, принимая под свою защиту какую-либо землю, не объявляла живущий на этой земле народ не достойным существования. В отличие от «цивилизованных» стран Европы, ответственных за геноцид на всех континентах, кроме Антарктиды.
Так почему вот уже три сотни лет они по инерции продолжают включать пластинку великоросского шовинизма, не трудясь сверить ее с действительностью? Объяснение есть. Дело в том, гражданин России, что в их глазах ты – второсортное создание, которое пропадет без подсказок Запада. Теперь мы их, наверное, переубедили. Веские доводы привели дроздовцы, поднявшие новый флаг над Мюнхенской ратушей. И батальон Кастуся Калиновского, который только перемирие остановило от того, чтобы в очередной раз не поднять наше знамя над Берлином. Свое слово сказала бригада имени Ивана Мазепы, вынудившая сдаться гарнизон Каттербаха. И Сафарский полк, всем чужакам на Ближнем Востоке показавший «сорт» российского солдата!