Чтение онлайн

Спасти Генри. Ты должен спасти Генри. Ты должен? Или никому ничего не должен? Даже самому себе? Но эти мысли одолевают тебя только сейчас.

А за год до этого самолет, изрядно настрадавшись в воздушных ямах, приземляется на чужой земле. Еще в иллюминаторе ты видишь океан, вершины небоскребов — и млеешь. Дальше — наслаждаешься своим великолепием. Золотом своей кожи. Золотом своего существования. И миром, тобой созданным.

И вот ты снова там, в прошлом: нервничаешь, хотя пообещал себе не беспокоиться, и, чтобы собраться, смотришь на обложку своего первого комикса; ты изобразил там его, Питера Голда, в этой версии ставшего Петро Голдсоном, — прекрасного рыцаря с золотистыми кудрями, вставшего на одно колено у пруда и вглядывающегося в золотое отражение. Одной рукой он касается водной глади. Что еще ты мог изобразить? Нечто столь же прекрасное, сколь собственное отражение; ты знаешь, что Петро ждет сто и одно приключение, что он будет сражаться со злыми колдунами и пришельцами, с преступниками нуарных городов и безголовыми всадниками, и каждый раз, в каждом уголке твоей необъятной мультивселенной он будет так же прекрасен, как на этой обложке. Ты всматриваешься в ее пастельные тона и успокаиваешься. Поднимаешь голову. Опять переживаешь. За стеклянными дверьми магазина комиксов ждет толпа. Двери открываются — и всяк входящий несет по твоему комиксу в руке. Ты не сразу осознаешь всю красоту случившегося.

Всяк входящий — по твоему комиксу.

И ты отвечаешь на вопросы ведущего своей первой презентации: сперва робко — переживаешь из-за акцента, — а потом, слыша, как гости смеются над твоими шутками, и видя, как любуются то тобой, то твоим героем, смелеешь, расслабляешься и говоришь, пока не замечаешь усталость на лице ведущего. Только тогда замолкаешь, позволяя задать следующий вопрос. Пока он говорит, ты оборачиваешься и в тени видишь улыбающегося Генри, двойника из мира суеверий. Он показывает большой палец. Кивает.

А вы так боялись, что презентация сорвется, ведь недавно по всем каналам вдруг заговорили об опасном вирусе, о риске эпидемии, но громкие слова оказались очередной бутафорией, вплеснувшей адреналин в организм расслабленного общества. Журналисты умело сложили громкие фразы и так же умело забрали их назад; те, кто готовился закрывать границы и кричал с трибун, что мир скоро изменится, ошиблись: ничего ужасного не произошло, китайская лихорадка утихла быстро, возможно, вещали псевдопророки из утренних и вечерних программ, до лучшего времени. Быть может, добавляли они, перепутались временные линии нескольких параллельных реальностей, — слушая все это за утренним чаем, ты додумал свою мультивселенную. Но и потом каждый раз, видя лицо очередного эксперта, ведущего, корреспондента, читая то краткую заметку, то эмоциональный пост, ты слышал боль тысячелетия, а перед глазами, как в детстве, за заляпанным стеклом, мерцали картинки: забитые до отказа госпитали, люди под белыми простынями, штабелями, как продукты, сложенные в коридорах, опустевшие улицы мегаполисов — шум и возня больше не глушили их стоны. Все кончилось, сказали с экранов, все обошлось, жизнь вернулась в привычное русло, а мир все кричал и кричал. И больше не замолкнет никогда. Только твои герои способны залатать его раны. И то — временно.

Теперь ты сидишь здесь, отвечаешь на вопросы читателей, которые упорно продолжают называть тебя Питером, хотя ты просишь — уже писал в заведенном несколько месяцев назад «Твиттере» — называть Петром, но у всех, кроме Генри, получается только «Пьотр». Пока их взгляды обращены на тебя и твои комиксы — без разницы.

Ты раздаешь автографы целый час — с непривычки устает рука, — фотографируешься, обнимаешься, когда просят, мило улыбаешься и отвечаешь на оставшиеся вопросы: когда будет новый выпуск, что случится с героями, как вы решились переехать сюда, в город, пожирающий и выплевывающий творцов?

Но ты не решался. Все решилось само.

Когда все расходятся, Генри ставит перед тобой стакан воды. Протягивает бумажную салфетку, чтобы ты вытер лоб. Даже не заметил, как вспотел. Генри садится рядом, откидывается на спинку стула, тяжело вздыхает и вдруг заливается смехом:

— Как же так вышло? Как так вышло!

Он не ждет ответа — ты знаешь, успел изучить его, но до конца не поймешь никогда, как и себя, — и вы идете на обещанный ужин. Генри ведет тебя в дорогой ресторан с панорамными видами на город. Вас уже ждут. Ты киваешь Вивьен, потом — двум незнакомым мужчинам в возрасте и делового вида женщине в розовом костюме. Генри шепчет на ухо: «Просто будь собой, смотри и учись, а остальное я возьму на себя». Радостно жмет руки обоим мужчинам, аккуратно кивает женщине, целует Вивьен в щеку, усаживается. Ты садишься рядом.

— Ты совсем утомил нашу новую звезду, — говорит один из мужчин, кивая в твою сторону. — Вечно ты куда-то торопишься. Хотя, надо сказать…

— Надо сказать, что птицу удачи можно ловить только на бегу, — перебивает Генри, улыбаясь во весь рот. Ты давно заметил, как он любит пафосные фразы, но дома — ты живешь у него со дня приезда — ведет себя иначе; тебе хочется сказать, что он носит маску, но нет, его маска — это твое лицо. Ты до сих пор слабо веришь в происходящее.

— Надеюсь, ты не научишь Питера острить так же, — хмыкает второй мужчина. Официант приносит бутылку шампанского, открывает, разливает по бокалам. — А то я совсем перестану различать вас!

— Что вы, меня вовсе не нужно этому учить, — говоришь ты, прислушавшись к совету Генри быть собой. — Может, где-то в другом мире я научил Генри всему самому гадкому? Как знать!

— Ну вот! — Мужчина смеется, хлопает в ладоши. — Как две капли воды! Я уже начинаю вас путать. Генри-Генри, поделись таблеткам из сушеных лягушек, или крови некрещенных младенцев, или из чего там еще — короче, секретом своей молодости!

— Ничего такого не принимаю и никому не советую. И вообще, праздные разговоры обычно не ведут ни к чему, кроме разочарований, — вздыхает Генри, поднимая бокал шампанского. — А вот тосты за самые приятные в мире вещи делают людей капельку счастливее. За красоту и успех!

Они чокаются, и Генри берет нить разговора в свои руки. Вивьен молчит, слегка улыбается. Ты уже знаешь — заговори она, и вся власть окажется у нее.

Генри рассказывает всю вашу маленькую историю: как встретил тебя случайно, отправившись на далекую родину, как, получив такой знак от высших сил, в тот судьбоносный вечер впустил тебя — да и, добавляет он, казалось, себя самого — в апартаменты, позабыв о заказанной пицце. Вы долго смотрели друг на друга молча, а потом Вивьен догадалась нарушить тишину, открыв шампанское, разлила его по трем бокалам и заставила вас заговорить друг с другом. Как, смеется Генри, приобнимая Вивьен, можно было отказать? И вы заговорили и узнали друг о друге все самое главное: один из вас — бог-творец, другой — его ангел-промоутер. Генри объясняет одному из мужчин — тому, который слушает вполуха, — что тогда-то и принялся написывать ему из отпуска, отпрашиваться еще на некоторое время, обещая: вернется с громкой сенсацией; нужно только сделать визу одному молодому человеку, все вопросы — после, сейчас — только контакты друзей и знакомых, упрощающих процедуру.

— И ты приехал с громкой сенсацией, — говорит этот мужчина. Берет нож, вилку. Режет стейк — еду уже подали. Ты к своей не притрагиваешься. — Но сначала я подумал, что ты приехал со съехавшей крышей! Что твоя русская литература совсем вышибла тебе мозги. Ворвался ко мне в кабинет с горящими глазами, бросил на стол пачку рисунков, крикнул «Вот!» так яростно, будто я запросил у тебя фото Человека-паука к завтрашнему утру у себя на столе!

— Мне упрекнуть тебя в том, как скептически ты их рассматривал? — улыбается Генри.

— Скептически? — возмущаешься ты, приняв и поняв правила этой застольной игры. — Но там же были мои рисунки, Генри! Их невозможно рассматривать скептически. Только с восхищением.

Смеются все. Даже Вивьен откладывает клубнику.

— Как все же удивительно, — наконец говорит женщина в розовом пиджаке. — Генри, скажите честно, вы — только не обижайтесь, Питер, — притащили это котенка в свой дом, только потому что вы так… — она проводит ладонью перед своим лицом, — похожи? И хотите продлить свою молодость еще лет на сто?

— Мне нравятся мужчины, которые имеют будущее, и женщины, имеющие прошлое. — Генри наконец сам начинает есть. — Думаю, больше ничего пояснять нет смысла. А вам, как обычно, нравится шутить.

Генри продолжает рассказ, а ты вспоминаешь, как все происходящее выглядело в твоих глазах: как сон, помешательство, ураган, поднятый обозленными, отринутыми лунным и солнечным ветрами. Пока вы летели в этот город, сплошь сотканный из небывалостей — кино и комиксов, книг и журналов, а еще несбывшихся и сбывшихся мечтаний, — ты чувствовал, как окончательно обрывается змея-пуповина, связывавшая тебя со старым миром. Болел живот. Ты попросил у стюардессы пять стаканов воды за весь полет. В аэропорту, пока вы ждали такси, разболелась голова — ты не верил, что дышишь тем же воздухом, что твои любимые герои; не верил, что сидишь рядом с самим собой, двойником, вылезшим из зеркала и предложившим отправиться в зеркальный мир вслед за ним.