Чтение онлайн

Генри поселил тебя в своей квартире, в гостиной на раскладном диване, среди книжных шкафов, полных русской классики, старых глянцевых журналов и виниловых пластинок. Ты жил в безвременье и, по привычке застывая в ванной у зеркала, даже не замечал отражения — конечно, говорил себе, ведь оно сбежало и теперь обещает исполнить твои мечты, ведь само мечтает о том же; как иначе, ведь оно — твое отражение. Или отражение — это ты? От мыслей сводило живот. Два дня прошли в лимбе, за готовыми омлетами — Генри заказывал их на завтрак, хранил в холодильнике, — утренним чаем и вечерними разговорами. Ночами ты долго не мог уснуть. Слишком настойчивыми были стоны Генри и Вивьен — сексом они занимались громко, — а потому ты вставал с дивана, уходил в ванную, включал свет, запирался и получал удовольствие перед собственным отражением, не утратившим золотого блеска — ты не позволил бы. Однажды, спустя пару месяцев, ты забыл закрыться, и за этим занятием тебя застала Вивьен — ничего не сказала, только ухмыльнулась. Предложила помочь. Тебе противно было даже подумать об этом. Собственное прикосновение услаждало больше. Ты уже многое понял об их странной жизни, пронизанной печалью по молчащим ангелам, острыми фразами и громкими ночными стонами. Ты листал журналы с фото Вивьен просто для общего развития, как студент, готовящийся к экзамену, — и не мог понять, как Генри живет, зная об этом; Генри, уговаривающий тебя прочитать всего Достоевского, взять в руки любого из философов или сходить в храм. Он тоже видел в тебе отражение. Так кто из вас — обитатель зазеркалья?

Вскоре время вернулось, но потекло слишком быстро: эти реки смывали тебя, ты тонул в бурном течении, не поспевал за событиями, удивлялся, как скоро наступает вечер нового дня. Генри отвел тебя к себе на работу: казалось, среди плакатов и экшен-фигурок ты услышал, как бьется сердце поп-культуры, сердце каждого нарисованного и еще не созданного героя, будто это — хирургическое отделение, где острее скальпеля режет ластик, а вместо крови переливают цвет; и Генри посадил тебя за один из столов, дав все: сперва предложил огромный графический планшет, каких ты не видел, но получилось криво, поэтому Генри принес большие листы бумаги, карандаши, акварельные фломастеры. Посмотрев на все это, ты наконец спросил его: «А что делать?» — и в ответ услышал будто собственный голос: «Как что? Рисовать. Исполнять мечту. Не будь глух к голосам ангелов — и не вздумай считать меня сумасшедшим». И ты рисовал — каждый день приходил вместе с Генри, садился и продолжал работу, а его коллеги иногда заглядывали тебе через плечо и присвистывали: «Здорово получается». Сначала ты нарисовал обложку — смотря в маленькое зеркальце, помогавшее изобразить эмоции более живыми. Потом — все остальное. Показал Генри. А после… после он принес тебе сигнальный экземпляр комикса. Ты боялся взять его в руки — думал, исчезнет сперва он, следом — весь мир, и ты очнешься где-нибудь в холодной подворотне, в обычной и понятной реальности: без двойников и комиксов. Но твой Петро Голдсон не исчез. Так вы и стояли в молчании. Три отражения в одной комнате.

А потом твое золотое лицо — лицо Петро — стало наблюдать за тобой с полок магазинов, с витрин онлайн-маркетов, с афиш и из промороликов. Всякий мог глядеть на твое отражение. И всякий из сотен взглядов щекотал тебя, заставлял еще раз взглянуть в зеркало.

— Это первый новый проект за десять лет, который мы продали так быстро! — В реальность тебя возвращают слова слушавшего вполуха мужчины. — Да и тем более — Питер, без обид, можешь как-нибудь сейчас сострить, я заслужил, — от никому не известного паренька.

— Молодость, — отвечаешь ты, улыбаясь. — Величайшее наслаждение.

— Не забывайте разделять ее с девушками, — подсказывает женщина в ярком пиджаке.

— Простите, но я верю, что лучше разделять ее только с самим собой. — Ты демонстративно поднимаешь бокал, делаешь глоток. Салат стоит нетронутым.

— Ну что же, похоже, нам всем очень повезло. Вам — с молодостью, нам — с вами, — откашлявшись, говорит мужчина, дольше всех молчавший. — Генри, ты зажег нам новую звезду. Может, хоть ее свет не даст нам заплутать в этом безумном мире под властью Джокера. Только, Питер, имейте в виду, — мужчина складывает руки домиком, хмурит лоб, — стремительный взлет — опасная штука. Вы заключаете сделки с людьми и обстоятельствами — будьте готовы выполнять определенные обязательства.

— Только пересмотрите свою позицию насчет личной жизни, — добавляет женщина в ярком пиджаке, крутит в руках клубнику. — А то все может плохо кончиться. Кто иначе полюбит вас за ваши недостатки?

— Ну не знаю, — возражает Вивьен. — Мне кажется, отличная позиция. Тем более для нашего Петра. Знаете, многие мои знакомые мужчины придерживаются такого же мнения. Не любить никого, кроме себя.

— С вами обеими и не поспоришь, — заключает Генри. — Я рад, что мы договорились. Договорились же? Кажется, время десертов. Хотите?

Когда слова Генри доходят до тебя — не без подсказки Вивьен, которая, уходя в уборную, шепчет тебе на ухо: «Наступил твой звездный час», — ты залпом осушаешь бокал шампанского. Пьешь чистейшую золотую славу. Наливаешь еще. И еще. Подписываешь бумаги, в которые даже не вчитываешься. Ни к чему, ведь Генри одобрительно кивает. Умеет ли он читать невидимые чернила?

Домой возвращаешься чуть пьяным — от усталости, славы-шампанского, острот — и сразу заваливаешься на диван. Происходящее кажется чужой жизнью: ты рисуешь комиксы, их, похоже, уже обожают, и ты будешь рисовать еще, потому что так хотят безымянные мужчины и женщина в ярком костюме, так хочет Генри, Вивьен и, главное, так хочешь ты. Нет — ты вожделеешь. Ты — и твое отражение. В ту ночь ты не ложишься спать сразу, хотя Генри и Вивьен засыпают раньше обычного, в тишине. Ты открываешь телефон — купил новый, последнюю модель, аванса с первого выпуска комикса хватило, — и чуть ли не до утра читаешь роман Пелевина, подсунутый Генри — он долго подстрекал тебя прочитать современника, чтобы лучше понять мир, в котором волей-неволей приходится жить, мир симуляций и обмана. Ты читаешь о друзьях-бизнесменах, ищущих то терапии, то удовольствий, — Генри сам скачал тебе именно его, сказал, что лучше начать со свежего, самого актуального, — и чувствуешь, как смыслы проникают в тебя, как мир — подобно миру бизнесменов — рассыпается на глазах, ведь все вокруг — иллюзия, все вокруг — непостоянно, разлаженно, отвратительно; можно ли спасти мир, можно ли вернуть ему гармонию, заглушить ревущие в голове крики нового тысячелетия? Ты не можешь найти ответ. И читаешь дальше.

А пока ты читаешь в тишине, Генри с Вивьен лежат с включенным светом, в обнимку, одетые. Видят — новое во всех многоликих проявлениях захлестывает жизнь в одночасье. Думают: подарок это или проклятье?

— Я люблю тебя, — шепчет Генри, целуя ее шею. — Без тебя я давно скатился бы на дно, стал бы худшей версией Оскара и не встретил бы… себя. Знаешь, мне иногда кажется, что я правда встретил себя. Что однажды утром мы проснемся — а Петя исчезнет. И все, что он рисует… боже, Вивьен, как это похоже на мои старые идеи! Может, вот он — второй шанс для моих неумелых рук?

— Хотела бы я сказать, что ты превратился в Оскара, на все сто. — Вивьен гладит его по голове. — Но нет, до него тебе далеко, хотя я вижу, как ты стараешься. Как минимум ты хотя бы вечно молодой! — Она улыбается. — Но Оскар бы точно разъяснил тебе, что Божьи чудеса — это пьяная встреча или судьбоносный секс на одну ночь, а не поющие ангелы и золотые мальчики. И уж точно не твое нестареющее лицо.

— Так ли нестареющее? Я чувствую эту тяжесть: тяжесть всего случившегося, будто кожа порой дубеет. И знаешь, — Генри переворачивается на спину, смотрит в потолок, — я иногда думаю, мог ли мой отец… успеть найти кого-то там, под боем курантов. Может, в один из дней, когда его не было дома. Когда он отправлялся в поездки. А может, одна из его любовниц…

— Не превращай свою жизнь в сериал. Генри, так не бывает. — Вивьен кладет голову ему на живот. — Даже я знаю, что твой отец так не мог. По твоим же рассказам.

— А так, — Генри проводит рукой перед своим лицом, — по-твоему, бывает?

— Ты ведь лежишь рядом со мной такой, какой есть. Значит — так бывает.

— Тогда как это объяснить? Все это?

— Не задавай мне таких сложных вопросов. — Вивьен смеется полушепотом. — Сам знаешь, порой такие вещи… не нужно объяснять. И вообще, помни, я простая моделька!

— Ты — мой ангел-хранитель.

— А вот и возможный ответ на твой вопрос. — Вивьен тоже ложится на спину, берет руку Генри. — Может, не зря ты ходишь в церковь по воскресеньям?

Генри закрывает глаза и думает. Думает о том, что ни карандаши, ни стилусы, ни краски до сих пор ему не подвластны; если бы он был богом-создателем, то звался бы богом-импотентом, но теперь будто нашел свою потерянную половину. Ее руками можно будет воплотить картинки, до сих пор пляшущие в голове, и волшебники верхом на драконах столкнутся с золотым героем… Да, он не будет богом-творцом, зато станет богом-хранителем, трубящим о начале творения с телеэкранов, афиш и модных сетевых порталов, и вместе, два отражения, два ослабленных демиурга, вы сольетесь, и родится новый красочный мир; тогда, быть может, крик мира реального наконец смолкнет? И затем он, Генри, уйдет на покой в свой личный монастырь, станет старцем Зосимой, избавится от повадок Оскара, от лоска демона-искусителя, который надевает, подобно карнавальному костюму, — ведь вечно хочет блага? Прежде чем заснуть, Генри улыбается. Шепчет Вивьен:

— Не поверишь, но я думаю как Достоевский. Как-то красиво, вычурно. — Генри вполголоса смеется, боясь разбудить тебя.

— Я не удивлена. — Генри чувствует ее улыбку даже с закрытыми глазами. — А говорить начинаешь как Оскар. Уже давно. Ты правда хорошо стараешься. Скоро я не выдержку и заберу у тебя его предсмертную записку. С его советами ты развратишь этого милого мальчика, хотя он уже развращен донельзя. Я рассказывала, что он творит в ванной, глядя на себя. Помнишь?

Генри открывает глаза. Поворачивается к Вивьен. Кивает.