Чтение онлайн

Нарисовав в голове картинку, Ашгарр хмыкнул и с умным видом стал рассуждать:

– Фаллический символ накрылся мохнатой дырой. Если бы это был сон, то с точки зрения психоанализа…

– Это был не сон, – резко оборвал я его.

Он обиделся, и километров восемь мы ехали, не обронив ни единого слова. Но едва проскочили поворот на посёлок с забавным названием Урик, Ашгарр не выдержал и, глядя на замелькавшие вдали огоньки, стал допытываться:

– Слушай, праведник, а как ты умудрился выбраться из Запредельного?

– Почему вдруг "праведник"? – насторожился я.

– А по аналогии. Слышал про Китеж? Про град невидимый, который покоится на дне озера и всплывёт перед вторым пришествием?

– Слышал.

– Люди говорят, что увидеть его могут только праведники. И всё же – как?

– Что "как"?

– Как из Запредельного выбрался?

– Чудом.

– Я так понимаю, отвечать не хочешь?

– Давай об этом как-нибудь потом, – отмахнулся я. Ужас как не хотелось мне рассказывать про кошку-спасительницу. Стрёмно было.

А поэт всё не унимался:

– Ладно, не хочешь рассказывать, как Оттуда выбрался, не рассказывай. Расскажи тогда, как Туда попал.

– Во, банный лист.

– Имею право знать. В целях безопасности.

– Ну, коль имеешь, – сдался я, – тогда знай. Стишок я один волшебный прочитал, а как прочитал, так тут же Туда и провалился. При этом ещё и всю Силу потерял.

– Правда, что ли?

– Угу. Причём, всю. Под чистую.

Ашгарр удивлённо покачал головой:

– Ничего себе прибаутки-шуточки. Что ж это за хитрый стишок такой?

– Возьми в бардачке пакет, – распорядился я. – Там журнал. Раскрой на сто десятой странице и найди одностишье, что начинается словами "Шорох за дверью". – Выдернул из паза зеркальце заднего вида и протянул настырному поэту. – Только читай, пожалуйста, через зеркало, держи пальцы в отвращающем знаке и постоянно дави сознание скороговоркой. Иначе повторишь мой вчерашний подвиг.

– Какой именно скороговоркой? – деловито уточнил Ашгарр.

– В данном случае, всё равно какой, – ответил я. И заметив, что поэт всерьёз загрузился, пришёл на помощь: – Например, такой: "Стоит стопочка на окошечке, не подъявлена, не выявлена. Пришёл хват подъявить, подъявил и выявил". Сможешь повторить?

– Легко.

– Вот и давай наяривай.

Не прошло и минуты, как Ашгарр произнёс по слогам:

– За-па-те-ра.

Будто пробовал слово на вкус.

– Думаю, что это какое-то крутое заклятие, – поделился я своим предположением. – Мне оно не знакомо, но отчётливо слышу слова "zap" и "patera". Соответственно – "жизненная сила" и "жертвенная чаша".

– На каком таком наречии?

– На новоанглийском, на каком же ещё.

– Разве "патера" английское слово?

– Теперь уже и английское. А ещё и русское, и албанское, и румынское, и какое угодно, а поначалу – латынь, разумеется.

Ашгарр ещё раз заглянул в глубь зеркала.

– Может, ты, Хонгль, и прав, конечно, но только мне почему-то кажется, что это транскрипция с испанского. Послушай: "zapatera". Нет?

Стараясь выдержать произношение, я повторил вслед за Ашгарром:

– Zapatera. – А когда до сознания дошёл смысл слова, удивился: – Башмачница, что ли?

– Ну да, – кивнул Ашгарр. – Она самая.

– При чём тут какая-то башмачница?

Как-то не очень верилось мне, что столь обыденное слово легло в основу страшного проклятия. Поэту же так не казалось, он кое-что мудрёного про это словечко знал и поспешил своим знанием поделиться:

– При чём тут, бес его знает. А вот в испанской культуре "Башмачница" – это архетип, воплощающий миф о заветной и несбыточной мечте.

– Точно?

– Уж поверь. То и дело всплывает в различных канонических и не только тестах. Кстати, у почитаемого тобою Горсиа Лорки есть пьеса с названием "La zapatera prodigiosa".

– Волшебная башмачница, – перевёл я. – Что-то не припомню.

– Есть, есть. Жёстокий такой фарс в стиле фламенко. Там про одну стервозную сеньору, которая своими выходками доводит окружающих до белого каления. То одного она хочет, то другого, то сама не знает, чего. Сюжет зациклен, всё в итоге возвращается на круги своя, к первоначальной ситуации.

– И что за ситуация?

– Знамо дело: столкновение иллюзорных надежд с суровой действительностью.

Осторожно-осторожно, жалея подвески, я свернул в знакомом месте с трассы на грунтовку, после чего пробормотал:

– Ну, башмачница, так башмачница. По большому счёту это ничего не меняет: и так ничего неясно, и этак.

Ашгарр посмотрел по сторонам и, судя по всему, хотел спросить, куда это мы повернули, но в последний момент почему-то передумал. Похлопав по журналу, что по-прежнему лежал у него на коленях, спросил о другом:

– И что, как только ты прочитал этот стишок, сразу попал в Запредельное?

– Сказал же, сразу, – ответил я. – Что и как, пока не пойму, нужна помощь зала. Буду советоваться с кем-нибудь из местных экспертов.

– Слушай, а как к тебе эти "Сибирские зори" попали?

– Дело одно расследую о смертоубийствах, это вроде как вещдок.

Ашгарр запихнул журнал в бардачок, воткнул зеркало в паз и пробормотал что-то невнятное.

– Что говоришь? – напрягся я, сообразив по интонации, что прозвучал упрёк.

– Говорю, бросил бы ты, Хонгль, свои тёмные дела.

Поскольку эта гнилая тема всплыла не впервые, я скривился:

– У-у-у, завёл пластинку.

– Я серьёзно. – Ашгарр снял очки, потёр глаза. – Из-за этих мутных дел ты всё больше становишься похожим на человека.

– Ерунда. При любых раскладах мне из себя дракона не вытравить. Так что брось чушь городить.

– Это, Хонгль, не чушь. Это суровая правда. Ты сам за собой не замечаешь, а со стороны оно всё видно.