Чтение онлайн

– А у этих твоих "Сибирских зорь" большой тираж?

– Две тысячи, – припомнил я, с трудом переключившись со своих мыслей на его вопрос. – Полагаешь, мало?

– Две тысячи взрывоопасных стишков, – задумчиво произнёс поэт. А потом сказал то, о чём я должен был сам подумать давным-давно: – Тебя скрутило, и других, наверное, может скрутить.

Он ещё договаривал фразу, а я уже стал набирать домашний номер Холобыстина. Плевать хотел, что на часах в это время был час вермахта. Какие могут быть приличия, когда в опасности оказались ни в чём неповинные люди.

Я был настойчив и на исходе двадцатого гудка услышал сонное "слушаю". Вместо того чтобы извиниться, я упрекнул господина главного редактора:

– Семён Аркадьевич, чего вы из себя страуса-то разыгрываете? – И пока он соображал, что сказать в своё оправдание, успел задать главный вопрос: – Скажите, тираж последнего номера уже в продаже?

Прошло несколько томительных секунд. – Пока ещё нет, пока ещё на складе готовой продукции, – справившись с замешательством, чётко, словно бравый ефрейтор старшине, доложил Холобыстин. После чего пустился в абсолютно ненужные мне подробности: – Видите ли, Егор Владимирович, у нас тут возникли небольшой форс-мажор с оплатой услуг Первой типографии. Всё, слава богу, уже разрешилось, и я подъехал сегодня к ним с копией платёжки, но – увы. Заявили категорически, что пока деньги не упадут на счёт…

Я не дослушал его тары-бары-растабары, кинул "Ждите моего звонка", отключился и сообщил Ашгарру:

– Тираж, слава Силе, пока под арестом. Поутру озадачу Молотобойцев, пусть решают, их тема.

Поэт удовлетворённо кивнул и ткнул пальцем в дверку "бардачка":

– А этот экземпляр кроме нас с тобой ещё кто-нибудь читал?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

Ответил уверенно, но уже в следующую секунду хлопнул себя по лбу.

– Блин!

– Что? – отреагировал Ашгарр

– Лера, – простонал я.

И снова полез за трубой. Сначала позвонил своей помощнице на сотовый, но с этим делом вышел затык: бездушный робот елейным до приторности голосом сообщил аж на двух языках, что вызываемый мною абонент сейчас недоступен. Тогда, нервно бурча под нос: "А пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел", я набрал номер её домашнего. Но и тут обломился, услышав в ответ короткие гудки.

– Не берёт? – спросил Ашгарр.

– Занято, – ответил я и взмолился: – Не дай Сила, чтоб уже началось.

Ашгарр напрягся:

– Скажи, а что, собственно, должно начаться?

Ответил я не сразу. Вытащил сигарету, попросил жестом, чтобы Ашгарр наколдовал – о, где ты удивление двенадцатилетнего мальчика-нагона, впервые прикоснувшегося к чуду? – немного огоньку, затянулся, выпустил струю дыма в сторону и лишь тогда сказал, стараясь не выдать голосом волнения:

– Понимаешь, чувак, тут такое дело. Все те, кто проклятый стишок читал, уже погибли. Покончили жизнь самоубийством. Все как один. Такая вот ерундовина. Про послание Ланьлинского насмешника слышал?

– Но Лера же не маг, – быстро сообразив, что к чему, сказал Ашгарр.

– Те тоже магами не были. Ни магами, ни посвящёнными.

– Разве такое возможно?

– Получается, что да.

Упрекать меня Ашгарр не стал. Помолчал, приняв озабоченный вид, и изрёк мудрость мудрую:

– Нужно снять с девчонки проклятие, нужно её расколдовать.

– Тоже мне, айцын паравоз, – хмыкнул я. – Только легко сказать – "расколдовать", а ты знаешь, как?

– Нет, но…

И обескураженный Ашгарр развёл руками.

А я тем временем всё для себя уже решил.

– Значит так, чувак, слушай сюда и не говори потом, что не слышал. Если жива, хватаем в охапку и везём к себе. Ты сторожишь, а я ищу урода, который всё это затеял. Нахожу и… Ну и разруливаю всеми правдами и неправдами ситуацию, работая, как говорят в авиации, по фактической погоде. Не против?

– Что ж, так и сделаем, – согласился поэт. – Всё равно других вариантов у нас, кажется, нет.

И дальше понеслись мы по ночному городу уже на первой космической.

А город в этот предрассветный час не походил сам на себя, он будто сошёл с полотна какого-нибудь сумасшедшего экспрессиониста. Из-за потоков воды, с которыми не справлялись "дворники", всё сливалось в причудливую картину: глянец мокрого асфальта, вспышки фар, всполохи неона, расплывшиеся кляксы голых крон и омытые дождём фасады. При других обстоятельствах можно было бы, пожалуй, и поэстетствовать: погрузиться, цокая языком, в атмосферу осеннего распада, и кружить, кружить в этих отсыревших декорациях до самого рассвета. А потом – домой, стакан кедровки и бай-бай. А ещё лучше – под тёплое крыло к какой-нибудь отзывчивой ведьмочке, которая тоже очень даже не прочь. А уже потом – домой, стакан кедровки и бай-бай. Но только обстоятельства были не "другими", а предложенными, и эти предложенные обстоятельства не оставляли времени на забавные причуды и причудливые забавы.

Рулил я молча, ещё и ещё раз прокручивал в голове ситуацию, и только тогда, когда выбрался дворами к дому Леры, обратился к поэту с вопросом, который давно меня мучил:

– Скажи, книгочей, что означает выражение "отписать Леониду Андрееву"?

– Совершить самоубийство, – ни на секунду не задумавшись, ответил Ашгарр.

Я нервно дёрнул головой и потребовал:

– Объясни.

– Помнишь, после Пятого года в стране, особенно в столицах, свирепствовала эпидемия самоубийств?

– Помню, разумеется. Имела место такая дурь.

– Вот тогда-то и сложился обычай посылать предсмертные записки Леониду Андрееву. По известным причинам считался автор "Повести о семи повешенных" апостолом смерти.

– Кино и немцы, – в который уже раз поразился я человечьему безумию. Разбросав брызги чёрных луж, припарковался, возле подъезда Леры, дал Ашгарру знак, чтобы натянул очки, и вылез из машины.

Пока поднимался в лифте, чуть с ума не сошёл. Чувство, которое испытывал, передать трудно. Думаю, нечто подобное переживает человек выискивающий имя родного человека в списках погибших в авиакатастрофе.

На этот раз слава Силе обошлось, Лера оказалась живой и невредимой. Открыла почти сразу. Вся такая уютно-домашняя: в тапочках на босу ногу, в длинной мужской футболке с надписью "KOSOBO JE SRBIJA", с хомутом наушников на шее. Увидела меня и глаза округлила:

– Шеф?!

Переведя дух, я вытер быстрым движением холодную испарину со лба и, пытаясь скрыть понятную радость, а заодно и смущение по поводу этой понятной радости, стал с напускной строгостью учить девушку уму-разуму:

– Почему не спрашиваешь, кто? Между прочим, подруга, глубокая ночь на дворе, маньяки так и шастают. Хотя бы глянула в глазок ради приличия.

– Кому я нужна, – беззаботно отмахнулась от упрёков бедовая моя помощница.

– Мало ли, – пробурчал я по инерции, после чего запоздало извинился: – Прости, что разбудил.

– Не извиняйтесь, шеф. Я не спала, в "Одноклассниках" чатилась.

Пояснила и, ничуть не церемонясь, стала разглядывать синяк на моей щеке. Мало того даже пальчиком обвела его контур.

– На Антарктиду похоже. Кто это вас так, шеф?

– Сам себе в порядке самокритики.

– Поня-я-ятно, – не поверив чистейшей правде, протянула Лера. Потом опомнилась: – Ой, что это мы на пороге. Проходите, я как раз кофе сварила.

– Кофе это хорошо, – переступая порог, сказал я. – Кофе это замечательно. Обязательно выпьем, но только чуть позже. – И уже захлопнув дверь, приказал: – Собирайся.