Чтение онлайн

– Да чего ты так менжуешься? Чего так сомневаешься в себе? Откуда такая неуверенность? Поэт ты. Хороший, отличный поэт. Уж поверь мне.

– Поверить? Тебе? Глупость какая. Ты – это я, а в таких вопросах себе верить нельзя. Противопоказано.

Я аж задохнулся от возмущения:

– Ну, ты, блин, и даёшь! Между прочим, публикация уже оплачена, так что хочешь ты того или не хочешь, а…

– Не буду, – отрубил Ашгарр.

Его отказ прозвучал настолько решительно, что стало понятно: пускаться в уговоры – даром время терять. Но деньги на ветер выбрасывать тоже не хотелось, не печатаю их по ночам на лазерном принтере, достаются тяжело, другой раз с потом, а иной – и с кровью, поэтому подумал я хорошенечко и предложил:

– Чёрт с тобой, не хочешь стихами хвалиться, тогда садись и пиши рассказ.

– Не писал никогда, – отмахнулся Ашгарр и от этого дельного предложения.

– Не зли меня ради Силы, – попросил я. Досчитал до трёх, до пяти, до семи и стал убеждать: – Во-первых, всё когда-то бывает впервые. Во-вторых, не боги горшки обжигают. В третьих, хорош выпендриваться.

Минула вечность, прежде чем поэт промямлил:

– Можно, конечно, попробовать. Только сюжет какой-нибудь нужен более-менее интересный.

– Сюжет? Тебе нужен сюжет? – Я расплылся в улыбке и щёлкнул пальцами. – Вы хочете песен, у меня есть их. Получай, поэт, романтический сюжет про девушку и дракона. Представь: город, зима, раннее-раннее утро, в промёрзшем полупустом трамвае едет девушка. Не красавица, не уродина, а такая, знаешь, милая. И вот, значит, она едет, едет, едет. Ей холодно, ей чего-то как-то так грустно, неясные томления её обуревают. От нечего делать, практически бессознательно, она царапает коготком по заледеневшему стеклу, и на стекле остаётся рисунок, в котором всякий может увидеть своё. Потом девушка сходит… На Центральном рынке, допустим, она сходит, а через остановку, у Воздвиженской церкви, в трамвай вползает дракон. Разумеется не в крылатом своём обличье, а в обличье человека. И надо же было такому случиться, садится он на то же самое место у окна. Расплачивается с кондуктором, отворачивается от пристального взгляда какой-то хмурой тётки и глядит в окно. Через время, необходимое для того, чтобы это время прошло, наконец замечает девичьи каляки-маляки и к своему удивлению узнаёт в них написанное на древнем драконьем языке слово "одиночество". И тут он, естественно, …

– Подожди, – перебил меня Ашгарр. – Девушка, она что, знала древний язык драконов? Она знала дарс?

– Ты чем слушал? – возмутился я. – Сказал же, у неё это вышло совершенно случайно. Понимаешь? Случайно. – Ашгарр мотнул головой и я продолжил: – Ну так вот. Предположив, что в городе живёт сородич, дракон решает его найти.

– Разве он раньше не почувствовал бы наличие в его городе другого дракона?

– Я же тебе, балда ты такая, не про настоящего дракона рассказываю, а про сказочного.

– А-а, – протянул Ашгарр.

Я скорчил рожу:

– Вот тебе и "а". Соображать надо.

– Не груби, рассказывай.

– Рассказываю. На чём я там?.. Ну да. Дракон решает разыскать сородича. Первым делом, разумеется, начинает расспрашивать пассажиров. Одного теребит, второго, третьего. Повезло с хмурой тёткой. Оказалась вовсе не злюкой, никакой не горгульей, а доброй советской гражданкой, просто немного замороченной. Выкаблучиваться не стала, охотно пошла на контакт и всё-всё рассказала про давешнюю свою попутчицу. Какая она была из себя, в какую шубку куталась, где сошла и всё такое. А потом выяснилось, что егозливый внук тётки снял девушку на камеру моби…

– Этот дракон, он что, сыщик по жизни? – ещё раз перебил меня Ашгарр.

– Да какая разница, – с лёгким раздражением ответил я. – Сыщик, не сыщик, дело не в этом.

– Ладно, проехали. Ну и чем всё закончилась?

– Тут возможны варианты. Предлагаю такой. Не сразу, через несколько дней, но дракон находит девушку и…

– И понимает, что никакая она не дракониха?

– Да, и понимает, что не дракониха.

– И раскланивается?

– Зачем так грустно? Знакомится.

– Ему девушка приглянулась?

– Почему бы и нет?

– И?

– И они начинают дружить. Девушка и дракон. Такие разные, но такие схожие в своём одиночестве. Тра-та-та-та та-та, хэппи-энд.

– Хорошо, хоть так, – усмехнулся поэт. – Боялся, скажешь: "И они полюбили друг друга, жили долго и счастливо и народили много-много, целую кучу – вот как много, детишек". С тебя бы сталось.

Я резко ударил по тормозам, заблокированные колёса потеряли сцепление с мокрым полотном, и тачку понесло как взбесившуюся лошадь. Мои попытки удержаться на дороге кончились тем, что машина дважды развернувшись, вылетела на обочину, где благополучно и уткнулась в груду отсыпного гравия.

Переведя дух, Ашгарр покрутил пальцем у виска:

– Псих?

– Возможно, – сжимая руль удушающей хваткой и глядя строго перед собой, ответил я. – Вполне возможно. Но об этом потом, а сейчас давай я расставлю все точки над ы. Можно?

– Попробуй, – разрешил Ашгарр.

– Тогда включай, чувак, мозги и слушай. – Я уставился на него испытующим взглядом и негромко, однако с напором произнёс: – Скажу без экивоков, напрямую. Как нагон нагону. И скажу вот что: ты от этого сумасшедшего мира прячешься в мудрёные поэтические конструкты, Вуанг забывается, совершенствуя до изнеможения тело и волю, а я окунаюсь в призрачные поиски любви. И то, и то, и то – эскапизм. То самое бегство от сволочной действительности, на которое каждый из нас имеет законное право. Да? Нет?

– Да, – после долгой напряжённой паузы ответил заметно смутившийся Ашгарр.

– Ну и давай тогда раз и навсегда закроем тему. Хорошо?

– Я над этим подумаю.

– Подумай. – Я завёл двигатель, врубил передачу, сдал назад и выехал на дорогу. – А что насчёт рассказа?

Ашгарр обнадёжил:

– Я попробую.

– Угу, Ашгарр, попробуй. Пиши, твори, и не изводи меня впредь намёками насчёт всякого такого. Я вот, например, искренне не понимаю, как это ты, не зная любви и не стремясь к ней, можешь писать стихи, но ведь не издеваюсь над тобой по этому поводу.

Поэт снял очки, посмотрел на меня, как на дитя малое, и менторским тоном произнёс:

– Настоящие, подчёркиваю, настоящие, стихи, разлюбезный мой Хонгль, они не про любовь, не про вздохи-охи, расставания-измены. Они про глубинное. Про невозможность излить себя, про философию личной правды, про всеобщее притворство, про эфемерность заслуг в глазах ничтожеств, про условность границы между самосознанием и саморазрушением. И тэ дэ. И тэ пэ. И такое сякое. И другое прочее. В настоящих, разлюбезный мой Хонгль, стихах редко про очевидное, в них чаще про то, о чём не может быть речи. Про то, что влечёт, да не даётся.

– Это всё понятно, – сказал я, едва поэт закончил изложение хорошо известного мне по многочисленным спорам манифеста. – Только я сегодня не про темы и сюжеты говорю. Я про внутреннюю мотивацию.

На это Ашгарр ничего мне не ответил, может, не нашёл чего сказать, может, не захотел. Усмехнулся чему-то заветному и попросил остановить машину по нуждам низкой жизни. Когда, оросив придорожный столбик, вернулся, мы где-то, наверное, с полчаса ехали в полной тишине. И только когда увидели город, вернее сам не город, а электрическое марево над последним холмом, поэт вдруг спросил без подводок: