Чтение онлайн

В этот момент ко мне подходит Максим. Его присутствие ощущается как физическое давление. Он достаёт телефон, и через пару секунд его низкий голос разрезает гулкую тишину приёмного отделения:

– Иван Петрович, добрый день, Смирнов. Мне нужна ваша помощь. Мою... дочь только что доставили на скорой. Лика Смирнова, пять лет. Нужно немедленно узнать, где она и кто ею занимается.

Он слушает пару секунд, его лицо абсолютно непроницаемо, а я застываю, и мир вокруг словно меняется.

«Мою дочь».

Эти два слова звучат в моём мозгу оглушительным эхом, перекрывая окружающий нас шум. Всё, о чём я молчала все эти годы, всё, что было моей самой страшной тайной и моим самым большим грехом, он одним, ни к чему не обязывающим, прагматичным словом выдёргивает на свет.

Он не знает правды. Не может знать. Для него это всего лишь удобная социальная маска, ключ, чтобы открыть дверь. Но для меня... для меня это звучит как приговор. Или как самое страшное и желанное признание, которое я могла бы от него услышать.

Горло сжимается так сильно, что я не могу сглотнуть. И в этот миг я с абсолютной, леденящей душу ясностью понимаю: каким бы циничным ни был его расчёт, эти слова навсегда изменят что-то между нами. Они уже прозвучали, и их не забрать назад.

– Да, мы с её матерью в приёмном отделении. Ждём. Благодарю.

Проходит не больше минуты, и телефон на стойке у медсестры разрывается оглушительным звонком. Она срывается с места, хватает трубку, и её лицо мгновенно бледнеет. Женщина бросает на нас испуганный взгляд и начинает лихорадочно кивать.

– Да, да, конечно!

Повесив трубку, она полностью преобразилась: её усталая апатия сменилась подобострастной суетливостью.

– Я сейчас всё узнаю. Подождите, да вот же, девочку только что направили в реанимационное отделение. Я вас сейчас провожу.

– Реанимацию? – это слово вырывается у меня с таким ужасом, что ноги подкашиваются.

Максим молча берёт меня под локоть, его хватка твёрдая, не позволяющая упасть, и мы спешим по бесконечным переходам за медсестрой. Наконец, медсестра останавливается перед массивной дверью с табличкой «Реанимационное отделение. Посторонним вход воспрещён».

– Вам нужно подождать здесь. Как только появится возможность, врач выйдет к вам.

– Я не буду ждать! – я рвусь к двери, но Максим по-прежнему крепко держит меня.

– Простите, но такие правила… – медсестра пытается нам что-то объяснить.

– Пожалуйста, просто передайте врачу, что мы ждём новостей о состоянии Лики, – его голос звучит неожиданно спокойно.

– Хорошо, – кивает медсестра и торопливо скрывается за дверью.

Мы остаёмся одни. В больнице. У дверей реанимации. И всего несколько минут назад Максим назвался отцом Лики.

Тишина в стерильном коридоре оглушает. Она густая, тяжёлая, нарушаемая лишь отдалённым гулом аппаратуры и бешеным стуком моего сердца. Я отдаляюсь от него на пару шагов, прислоняюсь к холодной стене и закрываю глаза, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. Но они, словно ртуть, ускользают, оставляя только ледяной ужас и одно-единственное слово, которое он произнёс так легко. «Дочь».

Максим стоит напротив, и его фигура кажется ещё более массивной в этом безликом пространстве. Он не суетится, не пытается меня утешить. Он просто... ждёт. И это его молчаливое, собранное спокойствие выводит из себя больше любой истерики.

Мы начинаем говорить одновременно, разрезая тишину.

– Зачем ты назвал её своей дочерью?

– Почему её отца нет рядом?

Фразы сталкиваются в воздухе и замирают. Его вопрос бьёт точно в цель, заставляя меня внутренне сжаться. Он медленно выпрямляется, и его глаза мгновенно темнеют.

– Ты хочешь обсудить это сейчас? – его голос тих, но каждый звук в нём отточен, как лезвие.

– Именно сейчас! – я выпрямляюсь, сжимая кулаки. – Ты не имел права! Ты…

– Права? – он делает шаг вперёд, и пространство между нами сжимается, наполняясь электрическим напряжением. – Я дал тебе самый быстрый способ получить информацию. Единственный шанс оказаться здесь, а не торчать у стойки в приёмной, пока твоя дочь...

Он резко обрывает себя, и по напряжению его челюсти видно, как ему трудно подбирать слова.

– Способ получить информацию? – истерический смех вырывается из моей груди, вот только он звучит горько и неуместно. – Конечно. Для тебя всё вокруг лишь инструменты и расчёты. Люди, чувства, слова... Всё можно использовать, лишь бы добиться своего. Удобная позиция, не правда ли?

– А твоя удобней? – его голос становится опасным шёпотом.

Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло, чувствую запах его кожи, смешанный с парфюмом.

– Легко спихнуть всё на мою бесчувственность, прикидываясь жертвой? Я только что нарушил множество правил, чтобы привезти тебя сюда, использовал связи, чтобы нам не пришлось ждать. А ты допытываешься о моих мотивах?

– Я не просила тебя обо всём этом!

– И что бы ты сейчас делала? А?! – он почти рычит, его лицо всего в сантиметре от моего, и его глаза пылают зелёным огнём. – Но давай вернёмся к моему вопросу. Где отец этой девочки? Почему её мать одна мечется по городу, а не звонит тому, кто должен быть рядом в такой ситуации?

Каждая клеточка моего тела разрывается от боли. Правда жжёт горло, как раскалённая сталь. Я поднимаю подбородок, глядя ему прямо в глаза, которые так похожие на Ликины.

– Её отец, – я произношу с ледяным спокойствием, которого во мне нет, – не достоин находиться рядом с ней. Он недостоин даже знать о её существовании.

Я вижу, как что-то вспыхивает в его взгляде. Непонимание? Гнев?

– И кто ты такая, чтобы решать, кто достоин, а кто нет? – цедит он сквозь зубы.

– А кто достоин? Может он? – я перебиваю его, и моё сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди. – Тот, кто однажды уже доказал, что ему нельзя доверять? Тот, кто способен на подлость и предательство?

Мы дышим тяжело, почти в унисон. Воздух между нами раскалён до предела, каждый наш вздох – это вызов, каждое слово – обнажённый нерв. Он смотрит на меня с таким напряжённым, яростным недоумением, будто пытается разгадать шифр, ключ к которому у него украли.

– Ты говоришь так, – он начинает, и его голос низок и опасен, – будто это…

И в этот самый момент, когда слова, которые могут изменить всё, уже готовы сорваться с его губ, раздаётся отчаянный, срывающийся голос:

– Сонюшка!