Чтение онлайн

Вот он передаёт ей папку, и их пальцы почти соприкасаются. Вот она поправляет галстук, делая это с фамильярной лёгкостью, на которую имеет право только самая близкая женщина.

И каждый раз будто крошечный, острый шип впивался под кожу. Не ревность. Нет. Это было что-то более сложное и горькое. Горькое оттого, что он позволял ей это. Что та самая сцена, что перечеркнула нашу жизнь, теперь разыгрывается снова, словно дурной бесконечный спектакль.

Я не должна была ничего чувствовать. Я сотню раз повторяла себе, что он – бывший. Он сделка. Он средство для спасения отца. Но почему тогда внутри поднималась старая, знакомая боль?

И ярость на саму себя за то, что эти призраки прошлого всё ещё имели надо мной власть. Я вжималась в стул, сжимая кулаки под столом, заставляя себя дышать глубже. Они просто фон. Шум. Они не имеют значения. Я концентрировалась на экране до тех пор, пока буквы не переставали плыть перед глазами.

Но в самые тихие моменты, между одним ударом по клавишам и другим, прокрадывалась предательская мысль: а ведь он мог бы остановить это. Одним словом. Одним шагом назад. Но он не делает этого. Он наблюдает. И, кажется, получает от этого какое-то извращённое удовольствие.

И это ранило больше всего. Не её наглая самоуверенность, а его молчаливое одобрение. Его холодная, расчётливая жестокость, которая была направлена не на бизнес, а на остатки моих к нему чувств, которые я так отчаянно пыталась похоронить все эти годы.

Когда финальные отчёты были отправлены на его почту, в кабинете уже никого не было. Я сидела в полной тишине и, наконец, позволила себе выдохнуть. Внутри была выжженная пустыня. Но я выстояла. Не сломалась. Не показала им своих истинных чувств.

Собрав вещи, я вышла из кабинета. В приёмной, за своим идеальным столом сидела его секретарь. Она не смотрела в монитор, а внимательно, почти пристально разглядывала меня. И, что странно, в её глазах не было прежней холодной отстранённости.

– Задерживаешься, – вдруг произнесла она.

– Нужно было доделать отчёт, иначе я погрязну в цифрах, – устало ответила я, не желая новой конфронтации.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Она видела, как я бегала по его поручениям, как возвращалась из архива, и как Евгения входила и выходила из кабинета с видом хозяйки.

Она вдруг вздохнула, отложив ручку.

– Дитя, – тихо сказала она, и это слово прозвучало не снисходительно, а с какой-то горькой материнской нежностью. – Я работаю на Смирнова с тех пор, как он стал его главой. Видела многих девушек, желающих любым путём оказаться в его постели. Но ты другая... – она запнулась, подбирая слова. – И такого личного интереса с его стороны я ещё не встречала. При этом он даёт тебе бредовые, выматывающие поручения одно за другим.

Она посмотрела на меня прямо, и в её взгляде читалась не просто жалость, а понимание.

– Чем ты перед ним так провинилась?

От её вопроса в горле встал ком. Сотня ответов пронеслась в голове, обжигая изнутри. Но я медленно покачала головой, собирая в кулак последние капли своего достоинства.

– У каждого свои скелеты в шкафу. Мои останутся при мне.

Ещё один вздох, более глубокий.

– Ну, если захочешь поделиться, ты знаешь, где меня найти, – тихо сказала она.

Эти слова никак не могли решить моих проблем, но я благодарна кивнула ей, и, спускаясь в лифте, я чувствовала себя не такой одинокой. В этой стеклянной громаде появился крошечный огонёк. Человек, которому не всё равно.

Дорога домой пролетела в попытках стряхнуть с себя липкую паутину этого дня. Образы Евгении, прикоснувшейся к нему, и его холодного, изучающего взгляда преследовали меня. Я включала музыку громче, стараясь заглушить их, но они въелись под кожу.

Дверь открыла тётя Марина. Её обычная приветливая улыбка была сегодня сдержанной, а в глазах виднелась лёгкая тень беспокойства.

– Сонь, ты как? – спросила она, забирая мою сумку.

– Живая, – выдохнула я, скидывая туфли. – А вы тут как?

– Да я-то ничего... – она замялась, понизив голос. – А вот Ликуша сегодня что-то от ужина она отказалась. Я температуру померила, она в норме. В саду тоже всё хорошо было, но что-то мне неспокойно.

– Где она? – сердце сжалось от волнения.

– В комнате, рисует.

Я зашла в комнату. Лика сидела на ковре, разложив фломастеры. Увидев меня, её лицо озарилось сияющей, беззаботной улыбкой, и все мои тревоги будто ветром сдуло.

– Мамуля!

Она вскочила и помчалась ко мне, запрыгнула на руки и засмеялась звонким, заразительным смехом, который был моим личным антидотом от всего зла в этом мире.

– Тётя Марина говорит, ты сегодня не стала ужинать, – прижала я её к себе, вдыхая родной запах.

– Я соскучилась, – заявила она, целуя меня в щёку. – И хотела поужинать с тобой. Смотри, как я умею прыгать!

Она спрыгнула и принялась скакать по комнате, изображая кенгурёнка, без тени какой-либо апатии. Мы сели ужинать, и Лика, вопреки опасениям тёти Марины, съела всю порцию и упросила дать ей добавки. Потом мы все вместе играли, а её смех звенел по всей квартире. Никакого намёка на вялость. Только к девяти вечера она начала тереть глазки и зевать.

– Всё хорошо, зря ты волновалась, – сказала я тёте Марине, укладывая дочь в кровать.

– Наверное, ты права, но не сказать я не могла, – кивнула она.

Я поблагодарила её за помощь, и она пошла к себе.

Я уже собиралась идти в душ, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер. Сердце упало и подпрыгнуло одновременно.

– Алло? – выдохнула я в трубку.

– Сонюшка, это я, – голос мамы звучал устало, но спокойно. – Я на минутку, просто сказать, что мы добрались. Всё хорошо. Папу уже забрали на первое обследование.

От этих слов по телу разлилась такая волна облегчения, что я на мгновение закрыла глаза, прислонившись лбом к косяку двери.

– Слава богу, мам. Держись. Целую вас обоих. Звони, как будут новости.

– Хорошо, дочка. Не волнуйся.

Она отключилась, а я стояла в тишине коридора, слушая, как в спальне ровно дышит спящая Лика, и чувствовала странную, двойную жизнь своего сердца. Одна его половина была там, в Германии, с отцом, в страхе и надежде. Другая здесь, с дочерью, в тревоге и безграничной любви. А между ними я. С тонкой, как паутина, стеной, отделяющей одно от другого, и с тяжёлым, холодным камнем на душе по имени Максим.