Чтение онлайн

Поскольку и система субсидий для экспортеров, и механизм ограничения экспорта требовали громоздкого бюрократического аппарата, девальвация не была снята с повестки дня [251] . Эта тема оставалась чем-то вроде табу. Однако в экономических периодических изданиях между строк можно было прочесть, что возможность девальвации широко обсуждалась. Это подтверждается и конфиденциальными внутренними сообщениями экономического департамента Рейхсбанка. Не следует забывать, что еще в мае 1932 г. Грегор Штрассер от имени Нацистской партии публично обещал отказаться от золотого стандарта. И хотя это обещание уже к осени 1932 г. было втихомолку удалено из предвыборного манифеста Нацистской партии, а Штрассер изгнан из нее, в рядах партии по-прежнему оставалось много людей, считавших девальвацию логичным дополнением к политике создания рабочих мест и национальной экономической независимости [252] . К 1934 г. к ним присоединились экономисты либерального толка и практичные бизнесмены, глубоко встревоженные дрейфом в сторону бюрократизации и государственного контроля. Если раньше девальвация считалась «радикальным» шагом, то теперь она казалась единственным способом хотя бы отчасти сохранить нормальное ведение дел в той части германской экономики, которая зависела от внешней торговли. Как мы уже видели, в таких коммерческих городах, как Гамбург, безработица в 1934 г. оставалась мучительно высокой и без оживления внешней торговли особых перспектив на немедленное улучшение не просматривалось. Поэтому самым решительным сторонником девальвации являлся Ганзейский союз (Наша Bund) – организация северонемецких коммерческих кругов, – а наиболее открытым форумом для дискуссий на эту тему служил еженедельный гамбургский журнал Wirtschaftsdienst [253] . Его передовицы следовали линии Шахта, отвергая девальвацию как вариант для немедленного исполнения. Однако в журнале помещались откровенно позитивные сообщения об опыте девальвации в других странах. А после весеннего совещания Ганзейского союза, состоявшегося в апреле 1934 г., журнал продвинулся еще на шаг дальше: «В свете все более активно ведущихся частных дискуссий по вопросам внешней торговли» журнал требовал, чтобы «вопрос девальвации» перестали «обходить застенчивым молчанием» [254] .

Разговоры на тему девальвации, похоже, достигли пика в мае 1934 г., в ответ на двусмысленное замечание министра финансов Крозига, получившее широкую огласку и в Германии, и за ее пределами [255] . Крозиг публично заявил то, что Шахт был вполне готов признать частным образом. Третий рейх отказывался от девальвации не из принципиальных соображений, а потому, что подобный шаг был непрактичным и слишком рискованным для такой страны, как Германия, имевшей колоссальную внешнюю задолженность и минимальные резервы иностранной валюты. Рынки ответили на это бешеной спекуляцией [256] . Между тем деловые круги летом 1934 г. начали свои собственные приготовления. Популярностью – особенно в текстильной отрасли, зависевшей от крупных запасов импортных шерсти и хлопка, – стали пользоваться контракты, предусматривавшие платежи в золотых марках. В Гамбурге ассоциация торговцев каучуком распространила среди своих членов типовой контракт с такими условиями платежей, которые бы оградили их от возможной девальвации. Для спекулянтов ставка на рейхсмарку превратилась в игру в одни ворота. В обществе царили такие настроения, что партийный журнал Die Deutsche Volkswirtschaft счел необходимым объявить подобные действия актом национального саботажа [257] .

К концу мая выбор, стоявший перед Германией, проявился со всей очевидностью. Wirtschaftsdienst в поразительно откровенной статье призывал правительство Рейха сделать необходимые шаги, – если уж оно определенно решило не проводить девальвацию [258] . По мнению журнала, отказ от девальвации указывал на фундаментальное различие между либеральной экономической политикой таких стран, как Великобритания, и складывавшейся национал-социалистической системой управления экономикой. Если девальвации не будет, то тогда у страны не оставалось альтернативы – только создать новую и мощную систему экономического контроля, и как можно быстрее. При этом Wirtschaftsdienst не стеснялся в выражениях. Если германское правительство намеревалось решительно порвать с либеральным экономическим строем, то ситуация, в которой оно оказалось, напоминала начало войны. Оставаться в обороне было опасно. Властям Рейха следовало перейти в наступление и принять намного более всеобъемлющие меры контроля над импортом и содействия экспорту, вне зависимости от того, как это скажется на отношениях с торговыми партнерами.

Wirtschaftsdienst верно ощущал, в какую сторону дует ветер в Берлине. К началу лета 1934 г. имевшиеся в распоряжении Шахта информационные каналы – в первую очередь еженедельник Der Deutsche Volkswirt – при полной поддержке со стороны военных были мобилизованы на проведение согласованной кампании против Шмитта, министра экономики. Полковник Георг Томас, начальник экономического отдела Министерства обороны, был преданным шахтовцем. В начале лета 1934 г. он забросал и своего министра, генерала Бломберга, и Вильгельма Кепплера, личного экономического советника Гитлера, меморандумами с призывами к созданию новой системы экономического регулирования. Параллельная и некоординированная система, при которой Рейхсбанк распределял иностранную валюту, а Министерство экономики пыталось непосредственно контролировать торговлю при помощи надзорных агентств, не работала. В ней имелись «дыры», и отчаянные попытки немецких бизнесменов использовать эти лазейки влекли за собой контрпродуктивные последствия. Поскольку надзорные агентства занимались только сырьем, импортеры увеличивали ввоз более дорогостоящей готовой продукции. Ограничения не распространялись на клиринговые соглашения с Нидерландами и Швейцарией – поэтому импортеры вели торговлю через эти страны. Для того чтобы достать иностранную валюту, германские коммерсанты стали брать новые краткосрочные займы у зарубежных банков, нередко под запредельные проценты. Между тем валютные резервы Рейхсбанка продолжали таять от месяца к месяцу и Шахт почти ничего не делал для того, чтобы преодолеть эту тенденцию. Более того, трудно избежать вывода о том, что Шахт, не пытаясь стабилизировать ситуацию, сознательно шел на обострение кризиса, тем самым подрывая позиции Шмитта.

Напряжение достигло максимума во второй половине июня, после того как Шахт 14 июня объявил полный мораторий по выплате внешнего долга и был введен новый режим ежедневных выдач иностранной валюты. Это не только вызвало кризис в отношениях Германии с другими странами, но и сделало Шахта полным хозяином ситуации. Незадачливый Шмитт не мог противостоять Шахту. Болезнь, подкосившая министра, дала ему удобный предлог для ухода из большой политики и возвращения на влиятельную должность в страховой отрасли. Однако главные должностные лица в Министерстве экономики были сделаны из другого теста. Под руководством статс-секретаря Ганса Поссе (1886–1965) министерство предприняло последнюю попытку изменить ход событий. Поссе был давним служащим министерства, отвечавшим за торговую политику, и в прошлом поддерживал Национал-либеральную партию Штреземана. Но он в полной мере воспользовался Machtergreifungом, после отставки Гугенберга и вступления в Нацистскую партию в ноябре 1933 г. получив свою высокую должность в рейхсминистерстве [259] . Летом 1934 г. Гитлер, по-видимому, даже недолгое время видел в нем возможного преемника Шмитта. Поссе, несомненно, понимал, куда ветер дует, но с трудом отказывался от принципов либерализма. В начале июля он со своими подчиненными составил план управления зарубежными счетами Германии, основанный на схеме, предложенной гауляйтером Гамбурга Винцентом Крогманом (1889–1978), в идеях которого отражалась склонность подчиненной ему территории к коммерции и свободной торговле. В качестве новообращенного национал-социалиста Крогман не оспаривал решение своего фюрера упорно сохранять официальную стоимость германской валюты. Вместо этого Крогман предлагал создать «псевдорынок» иностранной валюты, на котором баланс спроса и предложения должен был поддерживаться с помощью ценового механизма, а не посредством мер бюрократического регулирования. Все экспортеры по-прежнему бы сдавали свою валютную выручку в Рейхсбанк. Взамен они бы получали не рейхсмарки, а валютные ваучеры. Эти ваучеры давали их держателю право на получение иностранной валюты. Суть идеи Крогмана заключалась в том, чтобы разрешить свободную торговлю этими ваучерами. Предлагалось обменивать их на рейхсмарки – не по произвольному курсу, установленному чиновниками Рейхсбанка, а посредством процесса конкурентного торга между различными заинтересованными игроками, которым иностранная валюта требовалась для импорта дефицитных товаров или для выплаты внешних долгов. Этот внутренний «обменный курс», таким образом, определялся бы рыночными силами, что привело бы к спонтанной «внутренней» девальвации рейхсмарки. Критики отмахивались от плана Крогмана как от еще одной нелепой валютной схемы, но на самом деле аналогичная система была создана в начале 1934 г. в Австрии и в ходе германских дебатов на нее часто ссылались в качестве образца [260] . К 19 июля 1934 г. Министерство экономики составило окончательный вариант плана Крогмана для его предъявления кабинету [261] . Однако в тот момент, когда служащие министерства уже заканчивали свою работу, полковник Томас из Министерства обороны связался с Вильгельмом Кепплером. В начале лета Томас уверял Кепплера, что ситуация с иностранной валютой, при всей ее серьезности, не представляет непосредственной угрозы делу перевооружения. Теперь же он пребывал в более тревожном настроении. Томас откровенно констатировал, что отчаянное положение с валютными резервами Рейха ставит под удар продолжение перевооружения. Если, как казалось возможно тревожным летом 1934 г., Германии придется воевать, все кончится катастрофой. Обращаясь к Кепплеру с таким драматическим заявлением, Томас явно намеревался втянуть в игру Гитлера – и это ему удалось. Через несколько дней, среди замешательства, сопровождавшего провалившийся австрийский путч, Шахт был вызван на личную аудиенцию к фюреру (во время Байрёйтского фестиваля). У нас нет надежных сведений о том, что там произошло. Однако в результате Шахт был назначен исполняющим обязанности министра экономики. Это назначение было только временным: он не мог занимать должность в кабинете, не компрометируя своей номинально независимой позиции как главы Рейхсбанка и своего членства в Банке международных расчетов – своего рода клубе руководителей крупнейших банков. Однако в качестве и. о. министра Шахт получал полную власть над Министерством экономики, и он дал это понять сразу же после своего возвращения в Берлин. Во время первой встречи со статс-секретарем Поссе в своем новом кабинете Шахт спросил его: «Вы интересуетесь музыкой?». Поссе на это невинно ответил: «Да, очень интересуюсь». Тогда Шахт сказал с характерным для него сарказмом: «А я – человек совсем не музыкальный, но все же был в Байрёйте» [262] . Благодаря одобрению, полученному лично от Гитлера, и мощной поддержке со стороны военных позиции Шахта были неуязвимы. План Крогмана был отвергнут. Направление германской экономической политики наконец определилось. Вместо того чтобы пытаться выйти из кризиса посредством девальвации и сближения с западными державами, Третий рейх снова выбрал курс националистического самоутверждения. Средствами для этого должны были стать подрывающие международную солидарность двусторонние договоры (во внешей политике) и авторитарная власть – внутри страны.

Разразившийся в 1934 г. кризис германского платежного баланса долго сказывался на внешней торговле Германии. Торговую политику, проводившуюся Германией начиная с лета 1934 г., принято описывать как автаркическую, сводящуюся к попыткам ограничить импорт и достичь самодостаточности. Но при более пристальном изучении статистики выясняется, что «автаркия» в реальности сводилась к выборочной политике размежевания, направленной в первую очередь против США, Британской империи и, в меньшей степени, Франции [263] . В свою очередь, эта политика была непосредственно связана с отказом Германии платить по своим внешним долгам. Проблемы германского платежного баланса в начале 1930-х гг. в первую очередь являлись проблемами в отношениях с крупнейшими мировыми экономическими блоками: США и Британской империей. США были крупнейшим зарубежным кредитором Германии, далеко опережая всех прочих. Одно лишь обслуживание американских долгов обходилось как минимум в 600 млн рейхсмарок в дополнение к большому дефициту в торговле с Соединенными Штатами. В 1929 г. он приближался к 800 млн рейхсмарок. В 1933–1934 гг. дефицит сократился до 230 млн рейхсмарок. Но при ежегодном дефиците в 800 млн рейхсмарок германский платежный баланс просто не мог выдержать и обслуживания американского долга, и превышения импорта из Америки над экспортом в эту страну. Руководители Веймарской республикой мирились с этой ситуацией, поскольку они нуждались в американской поддержке в борьбе против репараций. Когда же репарации были отменены в 1932 г. на конференции в Лозанне, это соображение отпало.

Первым шагом к откровенному дефолту стал частичный мораторий, объявленный летом 1933 г. Американское правительство могло заявить протест от имени своих частных кредиторов, что оно и сделало в начале 1934 г. Однако, поскольку Германия в обозримом будущем не собиралась делать новых займов, в реальности у США почти не имелось рычагов, позволяющих влиять на ситуацию. Америка могла прекратить поставки важнейших видов сырья. Но все, что Германия могла потерять в полномасштабной трансатлантической торговой войне, – лишь крупный торговый дефицит [264] . Наилучшая защита Америки от дефолта заключалась в том, чтобы выступить единым фронтом вместе с другими кредиторами Германии— и прежде всего Великобританией. Но как ясно понимали немцы, объявление полного моратория, скорее всего, восстановило бы их кредиторов друг против друга [265] . Голландцы и швейцарцы осенью 1933 г. разрушили единство, пойдя на выгодные двусторонние сделки с Германией. Весной 1934 г. англо-американская солидарность еще сохранялась. С точки зрения Шахта значение летнего кризиса 1934 г. состояло в том, что он расколол англо-американский фронт. Торговая война с Великобританией, несомненно, стала бы катастрофой для Германии, но она имела бы очень тяжелые последствия и для британцев. Шахт в своем балансировании явно мотивировался отличным пониманием того, что означали для лондонского Сити и для британских экспортеров англо-германские экономические отношения. Как он выразился в августе 1934 г. на совещании с участием представителей Рейхсбанка и Министерства экономики, «В том, что касается Англии, я рискну <…> нам необходимо пройти эту долину». В отношениях с Англией и со швейцарцами он был готов дойти до последней черты [266] .

В конечном счете агрессивная позиция Шахта оправдала себя [267] . С тем чтобы избежать принудительного клиринга, немцы согласились возобновить обслуживание наиболее болезненных из всех германских долгов – тех, что были взяты в рамках планов Дауэса и Янга. В свою очередь, британцы позволили втянуть себя в двустороннее коммерческое соглашение, нашедшее выражение в форме англо-германского соглашения о платежах от 1 ноября 1934 г. Примечательно то, что Английский банк даже выдал Шахту заем, позволивший Германии решить неприятную проблему невыплаченных торговых кредитов [268] . Не может быть никаких сомнений в стратегическом значении англо-германского соглашения. Оно не только раскололо англо-американский фронт и привело к стабилизации отношений с важнейшим торговым партнером Германии, но и давало выход из тупика, к которому привели предыдущие клиринговые соглашения Германии с ее западноевропейскими соседями [269] . В отличие от более ранних клиринговых сделок с голландцами и швейцарцами, Англо-германское соглашение о платежах гарантировало Германии получение значительного количества «свободной иностранной валюты» для использования за пределами стерлинговой зоны. 55 % германской выручки в фунтах стерлингов резервировалось для неограниченного импорта британских товаров в Германию. Еще 10 % предназначались для обслуживания германских кратко- и долгосрочных обязательств перед британскими кредиторами. Остаток можно было использовать за пределами стерлинговой зоны (по крайней мере теоретически).

После того как единый фронт кредиторов был разрушен, у Шахта оказались развязаны руки для того, чтобы завершить процесс отцепления германской экономики от США. После 1934 г. Германия обращалась со своими американскими кредиторами особенно дискриминационно. Даже американские держатели долговых обязательств по планам Дауэса и Янга – по идее, наиболее привилегированных долгов – получали на 30 % меньше того, что выплачивалось британским кредиторам. При этом действовал полный мораторий на выплаты по облигациям корпораций и местных властей на общую сумму не менее чем в 900 млн долларов [270] . Берлин четко дал понять, что любые послабления в этой сфере будут зависеть от создания более благоприятных условий для германского экспорта в США. Однако после 1934 г. торговые отношения между Америкой и Германией резко ухудшились [271] . Сделанная Шахтом ставка на двусторонний подход, увенчавшаяся заключением англо-германского соглашения о платежах, вступила с противоречие с многосторонней стратегией, которую не менее решительно проводил госсекретарь Халл в Вашингтоне. После того как доллар наконец остановил свое опасное падение, Халл приступил к проведению систематической кампании за либерализацию торговли, начав в июне 1934 г. с Закона о взаимных торговых соглашениях [272] . Он предусматривал выборочное снижение американских тарифов с целью восстановить развалившуюся международную торговую систему. Из-за решительных настроений, царивших в Вашингтоне, сделанное Германией в октябре 1934 г. заявление о денонсации Договора о торговле и дружбе, заключенного в 1923 г. между Веймарской республикой и США, вызвало жесткую реакцию. Госсекретарь Халл объявил германский шаг «актом агрессии против всей американской системы торговых соглашений» и лишил Германию статуса наибольшего благоприятствования [273] . Когда Шахт в соответствии с Законом о взаимных торговых соглашениях предложил начать переговоры о тарифах, Халл отказался идти ему навстречу, ссылаясь на дискриминационную торговую практику, использовавшуюся Германией [274] . Заключение двусторонних торговых соглашений с Германией подорвало бы всякое доверие к стратегии Халла, особенно в глазах важных торговых партнеров США в Латинской Америке [275] . Тем временем объемы торговли между США и Германией быстро снижались. В 1928 г. американский экспорт в Германию достигал 2 млрд рейхсмарок, а экспорт из Германии в США оценивался в 796 млн рейхсмарок. К 1936 г. эта торговля сократилась до ничтожного уровня. Американский экспорт в Германию не превышал 232 млн рейхсмарок, а стоимость ввозимых в США немецких товаров сократилась до 150 млн рейхсмарок.

Это поразительное сокращение торговли между Германией и США, двумя крупнейшими мировыми экономиками, и представляло собой реальную сущность «автаркической» торговой политики Шахта [276] . Оно компенсировалось согласованными попытками Рейха наладить связи с производителями из Юго-Восточной Европы и Латинской Америки, которые могли обеспечивать Германию сырьем взамен прекратившихся поставок из США и Великобритании [277] . Важные торговые соглашения были заключены в феврале 1934 г. с Венгрией и в мае – с Югославией [278] . Договоренность, достигнутая с Чили, обеспечивала Германии доступ к селитре и меди. Крупным поставщиком не только кофе, но и хлопка стала для Германии Бразилия.

К концу 1930-х гг. в структуре германского импорта произошел уже весьма значительный общий сдвиг. Но масштабы новых торговых отношений Германии неизбежно ограничивались несоответствием в плане покупательной способности между Германией и менее развитыми странами. Как выразился Шахт с характерным для него красноречием, «Кули не купят у вас всего того <…> что могут купить высококвалифицированные <…> фабричные рабочие» [279] . Более того, агрессивное «вторжение» Германии в Латинскую Америку не могло улучшить отношений с США. Интересы Германии и Америки вступили в прямой конфликт друг с другом – в первую очередь в Бразилии. Настойчивое стремление Германии наращивать импорт хлопка и кофе позволило Рио не попасть в плен к планам Корделла Халла о создании зоны свободной торговли в Западном полушарии [280] . Более того, американцев так сильно беспокоил рост немецкого влияния в Бразилии, что Рио удалось по примеру Германии объявить дефолт по своему огромному долгу Соединенным Штатам, не опасаясь агрессивных ответных мер со стороны Вашингтона.