Чтение онлайн

Одно из наиболее поразительных двусторонних соглашений, начавшее работать в значительных масштабах после 1934 г., было непосредственно связано с противоречием между ограниченными валютными резервами Германии и стремлением режима активно поощрять еврейскую эмиграцию [281] . Этот договор, известный как «Соглашение Хаавара», представлял собой сделку между властями Рейха и группой сионистских предприятий, базировавшихся на апельсиновой плантации Ханотеа в Натанье, на окраине Тель-Авива. В то время как британские власти подмандатной Палестины не пускали в страну иммигрантов, не располагавших достаточными финансовыми средствами, любому обладателю по крайней мере 1000 палестинских фунтов (1 палестинский фунт был равен 1 фунту стерлингов) был гарантирован свободный въезд по так называемой капиталистической визе. Смысл «Соглашения Хаавара» состоял в том, чтобы использовать данную лазейку. Согласно этому механизму германские евреи в обмен на соответствующий взнос в берлинский фонд получали сертификат, удостоверявший наличие у них палестинских фунтов в количестве, достаточном для получения заветной визы. В свою очередь, предприятия из Ханотеа использовали средства берлинского фонда для покупки германских товаров на экспорт в Палестину. После того как немецкие товары были проданы еврейским или арабским покупателям, эмигрантам возвращали их деньги в палестинских фунтах. По сути, это соглашение гарантировало, что каждая рейхсмарка, вывезенная германо-еврейскими эмигрантами, будет компенсирована соответствующим экспортным заказом. По мере того как Рейхсбанк все строже контролировал расходование своих валютных резервов, «Соглашение Хаавара», несмотря на незначительные размеры палестинской экономики, становилось одним из самых эффективных средств вывоза еврейского капитала из Германии. В целом этой схемой для бегства из страны сумело воспользоваться 50 тыс. человек – каждый десятый из евреев, проживавших в Германии в 1933 г. С собой они вывезли 106 млн рейхсмарок, за которые получили ни много ни мало 5,5 млн палестинских фунтов. Таким образом, они переплатили сверх официального обменного курса (12,50 рейхсмарки за 1 палестинский фунт) всего 35 % – в то время как подавляющее большинство еврейских эмигрантов сумело взять с собой лишь ничтожную часть своих финансовых средств.

Однако подобные структурные перестановки в германских торговых отношениях представляли собой вопрос долгосрочной стратегии, а в 1934 г. надвигавшийся валютный кризис требовал немедленного решения. В условиях отказа от девальвации это могло означать лишь одно: наращивание бюрократического аппарата. Новая всеобъемлющая система контроля за торговлей была в общих чертах разработана Шахтом и его подчиненными в Рейхсбанке и Министерстве экономики в августе 1934 г. [282] Предполагалось, что Рейхсбанк будет распределять имеющиеся резервы валюты, исходя из величины экспортной выручки. В то же время он должен был резервировать средства, необходимые для осуществления обговоренных выплат по долгам и для того, чтобы Германия могла выполнять свои краткосрочные обязательства. Остаток передавался группе из 25 надзорных агентств, каждое из которых отвечало за тот или иной круг товаров. Шахт вернулся к первоначально сделанному им еще в 1932 г. предложению о монополиях в сфере импорта по образцу тех, что существовали во время Первой мировой войны, видоизменив его таким образом, чтобы обеспечить более значительную децентрализацию и более высокий уровень частной инициативы. Сами надзорные агентства не должны были заниматься импортом. Их задача заключалась в том, чтобы рассматривать поданные частными импортерами заявки на получение валюты и распределять ограниченные фонды в соответствии с национальными приоритетами. Очевидно, что в первую очередь предполагалось удовлетворять потребности экспортеров и поставщиков, работающих в сфере вооружений. Импортеры, чьи заявки были одобрены надзорным агентством, получали так называемые валютные сертификаты (Devisenbescheinigungeri). Любому импортеру, у которого имелся такой сертификат, гарантировалось получение валюты от Рейхсбанка. Начиная с 1935 г. импорт при отсутствии валютных сертификатов запрещался. Неудивительно, что такой план системы непосредственного бюрократического контроля получил полное одобрение со стороны военных. Предварительный проект в середине августа обсуждался в министерствах, а в конце месяца Шахт в компании министра обороны Бломберга и представлявшего армию генерала Вальтера фон Рейхенау ознакомил с ним в Оберзальцберге Гитлера. Состав этой делегации четко указывал на то, кому отныне принадлежала власть в Третьем рейхе. Военные вступили в альянс с Шахтом еще в 1933 г., и взаимоотношения между ними только окрепли после «Ночи длинных ножей». Однако существенно то, что план должен был получить одобрение Гитлера. Пусть фюрер не вдавался в детали повседневной экономической политики, но без него не могло быть принято ни одно важное решение [283] . Несколькими днями позже Шахт анонсировал суть так называемого Нового плана перед группой предпринимателей, присутствовавших на Лейпцигской ярмарке. Характерно, что Шахт отзывался о своем собственном проекте как об «ужасе», навязанном Германии из-за отказа ее кредиторов принять более разумные условия торговли. Полностью игнорируя свои собственные усилия по систематическому обострению кризиса, Шахт возлагал вину за впадение Германии в автаркию исключительно на внешние обстоятельства [284] .

Тем не менее эта система остановила отток иностранной валюты. В течение нескольких месяцев после предъявления «Нового плана» общественности импорт резко сократился. К третьему кварталу 1935 г. объем импорта вернулся почти точно на тот уровень, на котором он находился тремя годами ранее, в разгар депрессии. Но по сравнению с 1932 г. промышленное производство выросло почти на 100 % [285] . Разумеется, германская экономика не могла выдержать такого сильного снижения зарубежных поставок. Оно было возможно лишь в краткосрочном плане, пока у производителей не кончились накопленные запасы сырья. После их истощения экономическое возрождение неминуемо должно было остановиться. А любое значительное увеличение импорта требовало роста экспорта – которого, однако, не произошло. К лету 1934 г. оптимизм, несколькими месяцами ранее окружавший схемы экспортных субсидий, в целом улетучился. Рейхсбанк так отчаянно нуждался в твердой валюте, что больше не мог себе позволить выкуп облигаций в качестве главного механизма субсидирования, поскольку при этом значительная часть германской экспортной выручки оставалась в руках иностранцев. А других механизмов, действовавших за счет зарубежных кредиторов Германии, уже не хватало для того, чтобы обеспечить экспортерам требуемый уровень поддержки. По оценкам Рейхсбанка, для компенсации серьезной неконку-рентоспособности Германии требовалось на 25 % субсидировать более двух третей германского экспорта (240 млн из 340 млн рейхсмарок). Для этого потребовалось бы 60 млн рейхсмарок в месяц, из которых от зарубежных кредиторов Германии удалось бы получить самое большее 40 млн [286] . Остаток пришлось бы брать более-менее прямо из казны Рейха. С учетом общего неблагополучного положения с финансами Рейха и возможностью обвинений в демпинге это была «абсолютно отчаянная мера», как признавал Шахт [287] . В то же время он не ожидал, что система общих экспортных субсидий продержится больше года: «Другой вопрос – что нам делать на второй год». Как мы уже видели, он совсем не исключал возможной девальвации. С другой стороны, «Если демпинг и введенные нами ограничения на экспорт помогут, то можно будет рассчитывать на значительный приток иностранной валюты. Тогда мы сможем возобновить наступление в том, что касается механизма обратного выкупа облигаций». Приоритетом, как подчеркивал Шахт на встрече с партийными руководителями в ноябре 1934 г., являлось скорейшее окончательное решение проблемы долга при одновременном обеспечении поставок сырья, необходимых для перевооружения. Для Шахта связь между тем и другим была очевидна.

Торговые проблемы Германии невозможно было по-настоящему решить «до тех пор, пока Германия не вернет себе прежнее влияние в мире. Пока мы не обладаем таким влиянием, бессмысленно восторгаться теми или иными теориями» [288] .

«Новый план» с его жестким регулированием импорта и обилием двусторонних клиринговых соглашений вполне мог стать корсетом, препятствующим дальнейшему экономическому возрождению Германии. Шахта спасли три фактора: дальнейшее выздоровление глобальной экономики, обеспечившее рост спроса на германский экспорт; готовность иных, помимо США, стран – в первую очередь Великобритании – смириться с условиями новой германской торговой системы; и та решимость и эффективность, с которыми «Новый план» претворялся в жизнь. Метод, использовавшийся для финансирования системы расширенных экспортных субсидий, представлял собой, как признавал Шахт, крайнюю меру. К маю 1935 г. оборот немецкой промышленности был обложен прогрессивным налогом, приносившим десятки миллионов рейхсмарок, необходимых ежемесячно для поддержания конкурентоспособности германского экспорта [289] . По сути, прибыль, полученная благодаря буму в отечественной оружейной отрасли, направлялась на поддержку «слабого» экспортного сектора. Для большинства отраслей налог был установлен в размере от 2 до 4 % с оборота [290] . Такой показатель может выглядеть не очень драконовским, но поскольку сбором облагался оборот, а не прибыль, то итог был весьма чувствительным для предпринимателей. Так, ежемесячные продажи в отрасли, производящей стальные трубы, составляли в 1935 г. 15,6 млн рейхсмарок (речь идет только о Германии). Прибыль в этой отрасли составляла 1 млн рейхсмарок в месяц. Из этой суммы не менее 400 тыс. рейхсмарок, т. е. 40 %, взималось в качестве налога на финансирование экспортных субсидий [291] . Менее прибыльные предприятия страдали от этого налога еще сильнее. Дочерний завод Форда в Кельне, дела у которого шли неважно, докладывал в головной корпоративный офис в Дирборне, что сбор, составлявший 3 % с оборота, полностью лишит его всей прибыли, которую он рассчитывал получить в 1935 г. [292] Налог, уплаченный всей германской промышленностью, в первый год его существования составил 700 млн рейхсмарок. Неудивительно, что он был крайне непопулярен. Но протесты со стороны промышленников отклонялись со ссылкой на «чрезвычайную ситуацию в государстве» [293] . Нельзя отрицать и того, что эта система работала эффективно. К концу 1935 г. благодаря налогу на промышленность государство могло выплачивать каждому германскому экспортеру субсидию в размере почти 30 % от каждого зарубежного заказа.

Меры, предпринятые в ответ на валютный кризис 1934 г., заложили организационные основы управления нацистской экономикой на много лет вперед. Надзорные агентства и схемы субсидирования экспорта, наряду со сложной системой деловых организаций, картелей и контроля над ценами, служившей для них опорой, работали и десять лет спустя, став основой военной экономики. Эта система сохранилась благодаря ее работоспособности. Начиная с 1935 г. в результате восстановления мировой экономики и эффективного действия новой системы субсидий катастрофическое падение германского экспорта было остановлено. С июня 1935 г. и до весны 1938 г. постоянный рост экспорта был жизненно важен для того, чтобы сохранялся импульс гитлеровского экономического возрождения. Экспорт так и не вернулся к тому уровню, на котором он находился до депрессии. Кроме того, его хватало лишь на то, чтобы обеспечить Рейхсбанку самый минимум спокойствия. Но он все же был достаточным для того, чтобы стабильно возрастали объемы импорта, достигшие низшей точки летом 1935 г. Если учесть, насколько ничтожными были резервы иностранной валюты и золота, находившиеся в распоряжении Рейхсбанка, и как трудно было получить кредит, то объем экспортных и импортных операций, которые нацистская Германия могла вести в соответствии с «Новым планом», вызывает неподдельное изумление. В современном мире с отсутствием ограничений на свободу торговли и международными займами МВФ советует центральным банкам иметь резервы валюты, эквивалентные шестимесячному импорту. Сложный механизм, предусматривавшийся «Новым планом» Шахта, позволял Рейхсбанку обеспечивать международную торговлю одной из самых крупных и развитых экономик мира, имея резервы валюты, которых в середине 1930-х гг. хватало немногим более чем на неделю импорта. Это было по меньшей мере замечательное организационное достижение.

И нет ничего удивительного в том, что оно было обеспечено ценой больших бюрократических усилий. Согласно оценкам, к концу 1930-х гг. в одних лишь официальных организациях «Нового плана» трудилось более 18 тыс. должностных лиц, администраторов и конторских служащих, решавших задачи валютного контроля [294] . В частных предприятиях их было на много тысяч больше. Но управление германским платежным балансом требовало и ряда очень болезненных политических решений. Начиная с весны 1934 г. Рейхсбанк и Министерство экономики принимали все меры к сокращению отечественного потребления в сферах, зависевших от импортного сырья. В результате германская экономика раскололась надвое. В то время как в производстве средств производства и всех секторах, связанных с движением к самодостаточности, продолжалось быстрое восстановление, рост в потребительских секторах – прежде всего в текстильном – неожиданно прекратился. В течение двух с лишним лет, начиная с весны 1934 г., производство потребительских товаров в гитлеровской Германии практически застыло на одном месте.

Значение этого обстоятельства не следует недооценивать. По традиции представляя себе германскую экономику как оплот современной, прежде всего тяжелой промышленности, мы сплошь и рядом забываем о том, что важную роль продолжали играть и такие «традиционные» отрасли, ориентированные на потребителя, как пищевая и текстильная. Производство ткани и одежды не могло похвастаться наличием корпораций – флагманов тяжелой индустрии – и не имело политических связей на высшем уровне [295] . Тем не менее в 1933 г. эта отрасль по-прежнему находилась в числе крупнейших источников рабочих мест в германской промышленности [296] . Согласно переписи того года, в текстильном производстве – в прядении и ткачестве – и в кожевенной промышленности было занято 1,2 млн человек.

РИС. 5. Однобокое восстановление экономики Третьего рейха: производство тканей и средств производства

Еще 1,477 млн человек зарабатывало на жизнь изготовлением одежды и обуви. Кроме того, полмиллиона немцев работало в оптовой и розничной торговле, связанной с текстильной промышленностью. В целом на текстильную и швейную отрасль приходилось чуть менее 20 % занятых в промышленности и не намного меньшая доля производства. В смысле численности занятых производство тканей и одежды имело большее значение, чем машиностроение, электротехническая промышленность, химическая промышленность или добыча угля. И тем более серьезными были последствия решений о резком сокращении поставок импортных хлопка, кожи и шерсти, на которые приходилось 80 % требовавшегося этому сектору сырья.

Однако выбор был неизбежен. В 1934 г. на импорт сырья для текстильного и кожевенного производства приходилось не менее 26 % общей стоимости импорта. Если Рейхсбанк и Министерство экономики всерьез собирались ограничить германский импорт при одновременном продолжении перевооружения, то текстильная промышленность была обречена на роль главной жертвы. Поэтому неудивительно, что первые надзорные агентства Рейха были созданы ради контроля над импортом хлопка и шерсти. К лету темпы роста в текстильной отрасли настолько снизились, что берлинские агентства начали беспокоиться по поводу возможных массовых увольнений. Для того чтобы процесс создания рабочих мест не пошел вспять, был издан указ, запрещавший текстильным фабрикам работать больше 36 часов в неделю. Вместе с тем был наложен полный запрет на новые инвестиции в текстильное производство. Любое увеличение производственных мощностей в этой сфере разрешалось лишь с согласия Министерства экономики. Неудивительно, что эти меры привели к панической скупке тканей как коммерсантами, так и потребителями. В народной памяти все еще были живы воспоминания о лишениях Первой мировой войны. С тем чтобы развеять страх перед инфляцией, Министерство экономики предприняло первые шаги к систематическому контролю над ценами, начав с текстильного сектора. Они позволили сбить первую волну спекуляций. Однако с учетом необходимости ограничить потребление импортных хлопка и шерсти режим не был заинтересован в сохранении низких цен на одежду. После 1934 г. текстильная промышленность выделяется даже в официальной статистике как сектор германской экономики, в котором был разрешен наиболее заметный рост цен.

Не может быть сомнений в том, что режим заплатил высокую политическую цену за экономические затруднения 1934 г. Все имеющиеся у нас сведения о состоянии общественного мнения – главным образом это тайные доклады региональных отделений гестапо – подтверждают то, что летом 1934 г. экономические проблемы, вызванные валютным кризисом, беспокоили жителей Германии гораздо больше, чем «Ночь длинных ножей» с ее кровавыми эксцессами. Упрощенная точка зрения, согласно которой гитлеровский режим завоевал доверие немцев своими успехами в создании рабочих мест, просто не подтверждается фактами [297] . При всей стремительности восстановления экономики последняя не вернулась к докризисным показателям даже к первой половине 1935 г. В стране по-прежнему насчитывались миллионы безработных, многие из которых годами не знали ничего, кроме нищеты. На протяжении первых трех зим Третьего рейха они могли рассчитывать главным образом лишь на национал-социалистические кампании «Зимней помощи», в рамках которых бедным Volksgenossen (соотечественникам) бесплатно раздавалось продовольствие на сотни миллионов рейхсмарок. Более того, после кризиса 1934 г. начал остро ощущаться однобокий характер восстановления немецкой экономики. Перед миллионами людей, трудившихся в легкой промышленности, замаячила перспектива неполного рабочего дня и сокращения заработков. В Саксонии, Бадене и ряде других регионов Германии, в непропорциональной степени зависевших от экспорта и производства потребительских товаров, восстановление экономики в лучшем случае было лишь частичным [298] . Даже тем, у кого была работа, приходилось мириться с ростом цен и снижением качества товаров. Явная неспособность режима гарантировать либо стабильные цены, либо регулярные поставки товаров повседневного спроса, включая продовольствие и одежду, вызывала сильное беспокойство у населения. Согласно донесениям гестапо, осенью 1934 г. среди немцев царили уныние и апатия. Многих раздражала мелочная регламентация повседневной жизни; в народе зрели протестные настроения. Как отмечалось в одном донесении, «Домохозяйки на рынках пока что придерживают языки. Но если какая-то из них выражает недовольство – что случается весьма часто, – то никто ей не возражает» [299] . Согласно потсдамскому отделению гестапо, это служило признаком едва скрываемого разочарования. Всюду, где осенью 1934 г. собиралось много людей – в очередях на биржах труда, на автобусных остановках, – шла более-менее открытая агитация против режима. Особенно сильную тревогу у властей вызвали печально известные плачевными условиями проживания лагеря рабочих, занятых на строительстве автобанов. В документах берлинского гестапо сообщается о 140 арестах, произведенных в октябре 1934 г. после «бунта» на местной стройке [300] . В Дортмунде от рабочих вместо официального приветствия Heil Hitler! можно было услышать ироническое Heil 3.50 Reichsmarks! [ «Да здравствуют 3,50 рейхсмарки!»], на что отвечали: Kartoffeln 3.75 Reichmarks [ «Картофель по 3,75 рейхсмарки»]. Даже если нацистское возрождение дало людям работу и вырвало их из тисков бедности, оно еще не означало возвращения к «нормальной жизни», о котором действительно мечтали немцы.

К концу 1934 г. министр пропаганды Йозеф Геббельс, которому обычно приписывают почти магическую власть над немцами, испытывал глубокое разочарование из-за царивших в обществе настроений. Национальная кампания против «критиканов и ворчунов», которую он открыл своей антисемитской тирадой в мае 1934 г., шла неважно. Во многих частях страны на митинги, проводившиеся в рамках этой кампании, почти никто не приходил, и всю программу пришлось тихо свернуть. В том, что касалось других сфер, местные власти сетовали на то, что сверхпылкая риторика Геббельса в реальности лишь мутит население, давая ему в полной мере осознать глубину валютного кризиса. Драматические события июня и июля, выразившиеся в резком удорожании импортных товаров, лишь подтвердили опасения общественности в отношении нереальности обещанного нацистами экономического возрождения [301] . 18 ноября 1934 г., во время первого из устраивавшихся Рейхом Дней печати, Геббельс в ответ на поразившие страну апатию и депрессию дал поразительно откровенную оценку своей стратегии. Министр был явно сыт по горло бесконечными жалобами на мелкие неудобства повседневной жизни. По его словам, стране было нужно не ворчание, а решительное стремление к достижению высоких целей, стоящих перед режимом, и задача печати состоит в том, чтобы облечь бытовые жизненные трудности в золотое сияние высших идеалов. Сам Геббельс не желал больше ничего слышать о царившем в обществе унынии: «Я не хочу ничего слышать, я не хочу ничего видеть, я не хочу ничего знать <…> Я знаю, что происходит, но не нужно мне об этом рассказывать. Не действуйте мне на нервы. Для моей работы мне нужна уверенность» [302] .