Чтение онлайн

В понедельник 20 февраля 1933 г. в 6 часов вечера группа примерно из 25 предпринимателей прибыла на виллу нового председателя рейхстага Германа Геринга, где должна была состояться частная встреча с участием рейхсканцлера Гитлера, собиравшегося «разъяснить свою политику» [303] . Гости представляли собой весьма пестрое общество. В число приглашенных входили лидеры германской индустрии – такие люди, как Георг фон Шнитцлер, второй человек в IG Farben, Крупп фон Болен, благодаря удачному браку вставший во главе империи Круппа и в то же время возглавлявший Ассоциацию промышленников Рейха, и доктор Альберт Феглер, генеральный директор Vereinigte Stahlwerke, занимавшей второе место среди сталеплавильных фирм мира. В то же время на встрече присутствовало некоторое количество явно второстепенных фигур. Сперва предпринимателей встретили Геринг и Ялмар Шахт. Сам Гитлер заставил себя ждать. Если бизнесмены ожидали, что им предстоит разговор о конкретных аспектах экономической политики, то их ждало разочарование. Вместо этого Гитлер дал общий обзор политической ситуации. Как и в обращении к нации 1 февраля, он сделал своей ключевой темой поворотный пункт в германской истории, которым стали поражение в Первой мировой войне и революция 1918 г. По его словам, опыт последних 14 лет показал, что «частное предпринимательство невозможно в эпоху демократии». Предпринимательство прежде всего основывается на принципах персональной ответственности и личного руководства, а демократия и либерализм неизбежно приводят к социал-демократии и коммунизму. После 14 лет деградации настал момент для того, чтобы покончить с фатальным расколом в германском обществе. Гитлер обещал не давать пощады своим врагам на левом фланге. Пришла пора «окончательно разгромить противника». И следующий этап этой борьбы должен был начаться после выборов 5 марта. Если нацистам удастся получить еще 33 места в рейхстаге, то в действиях против коммунистов будут использоваться «конституционные средства». Но «каким бы ни был исход, отступления не будет <…> если выборы ничего не решат <…> то решение должно быть получено иными средствами».

Гитлер не предлагал слушателям задавать ему вопросы и не объяснил, что именно он ожидает от лидеров бизнеса. Он прибыл не на переговоры. Он прибыл для того, чтобы объявить о своих намерениях. И у его аудитории не должно было остаться никаких сомнений. Новый канцлер Германии собирался покончить с парламентской демократией. Он планировал разгромить немецких левых, для чего был не просто готов прибегнуть к силовым мерам, но был очень рад этому. Согласно уцелевшим стенограммам, конфликт между левыми и правыми служил 20 февраля главной темой выступлений и Гитлера, и Геринга. Ни тот ни другой не упоминали ни об антиеврейской политике, ни о каких-либо завоевательных планах [304] . Раскрыть непосредственную цель встречи Гитлер предоставил Герингу. Поскольку германский бизнес крайне заинтересован в победе над левыми, он должен сделать соответствующий финансовый вклад. «Жертвы, – заявил Геринг, – окажутся намного более легкими <…> если она [промышленность] поймет, что выборы 5 мая наверняка окажутся последними на ближайшие десять лет, а может быть, и на ближайшие сто лет». Крупп фон Болен, выбранный предпринимателями в ораторы, подготовил обширные заметки для подробного обсуждения экономической политики, но услышав такое откровенное воззвание, решил не вдаваться в утомительные детали. Вместо этого он ограничился констатацией того, что все присутствующие, несомненно, согласятся с необходимостью как можно скорее найти выход из сложившейся политической ситуации. Деловые круги полностью поддерживают цель создания правительства, действующего в интересах немецкого народа. Экономика и бизнес могут «развиваться и процветать» лишь в сильном и независимом государстве.

После этого обмена националистическими банальностями Гитлер и Геринг отбыли, а Ялмар Шахт перешел к делу. Он предложил создать избирательный фонд в 3 млн рейхсмарок, которые были бы разделены между нацистами и их партнерами по националистической коалиции. В течение трех следующих недель Шахт получил взносы от 17 различных деловых групп. Крупнейшие отдельные пожертвования поступили от IGFarben (400 тыс. рейхсмарок) и Deutsche Bank (200 тыс. рейхсмарок). Щедрый взнос в 400 тыс. рейхсмарок сделала и Ассоциация горнорудной промышленности. В число других крупных спонсоров вошли организаторы Берлинского автосалона (юо тыс. рейхсмарок) и группа электротехнических корпораций, включавших Telefunken, AEG и Accumulatoren Fabrik; [305] . В последующие годы эти взносы были институционализированы в качестве Фонда Адольфа Гитлера (Adolf Hitler Spende), служившего источником средств на личные расходы Гитлера. Однако в практическом плане решающую роль сыграли пожертвования, сделанные в феврале и марте 1933 г. Они обеспечили партию крупными денежными суммами в тот момент, когда она остро нуждалась в средствах, а впереди у нее, как предсказывал Геринг, были последние состязательные выборы в ее истории.

Встреча 20 февраля и ее последствия представляли собой наиболее вопиющие примеры готовности германского крупного бизнеса содействовать Гитлеру в установлении диктаторского режима. От фактов отмахнуться невозможно. Ничто не указывает на то, что лидеры германского крупного бизнеса до или после февраля 1933 г. были ревностными приверженцами национал-социалистической идеологии. Да и сам Гитлер не требовал от Круппа и компании подписаться под агрессивным антисемитизмом или экспансионизмом. Речь, с которой он выступил перед предпринимателями на вилле Геринга, отличалась от его выступления перед генералами, состоявшегося несколькими неделями ранее, когда он открыто говорил о перевооружении и необходимости территориальной экспансии. Но Гитлер и его правительство обещали положить конец парламентской демократии и уничтожить германских левых, а это в глазах большинства представителей германского крупного бизнеса являлось такой целью, за которую они были готовы уплатить значительные суммы. В свете того, что Гитлер заявил 20 февраля, нас не должны удивлять эксцессы Machtergreifung а. Крупп и его коллеги с готовностью поддержали Гитлера при ликвидации политического плюрализма в Германии. А в сухом остатке к концу 1934 г., – полная демобилизация масс (как и планировалось). Германская политическая сцена радикально изменилась по сравнению с ситуацией десятилетней давности. Рабочее движение было уничтожено. Но вместе с ним после «Ночи длинных ножей» были ликвидированы и независимые военизированные формирования правых. Власть окончательно перешла к правящей «верхушке». Разумеется, при этом у гитлеровской националистической революции не имелось каких-либо однозначных вождей. И эта неопределенность усугублялась тем фактом, что умиротворение «масс» совпало с восторженным сплочением широкого круга лиц свободных профессий и других элитных группировок вокруг национал-социалистического проекта [306] . Этот энтузиазм, далеко выходивший за рамки простого Gleichschaltung (политической «координации»), привел к активной конкуренции между различными претендентами на власть и привилегии. Но ясно то, что источником легитимности в Третьем рейхе являлись верхи, и в идеале – самый верхний эшелон. Ясно также и то, что многие лидеры германского бизнеса процветали в этой авторитарной атмосфере [307] . В своих собственных фирмах отныне они были бесспорными повелителями, получив соответствующие полномочия согласно национальному закону о труде 1934 г. [308] И владельцы фирм, и их управляющие с готовностью купились на риторику «фюрерства» (F"uhrertum). Она была слишком близка концепции «предпринимательского лидерства» (Unternehmertum), становившейся все более модной в деловых кругах в качестве идеологического противовеса интервенционистским тенденциям, свойственным профсоюзам и веймарскому государству социального обеспечения [309] .

В материальном плане последствия демобилизации масс проявились в дисбалансе относительной переговорной силы у работодателей и наемных работников [310] . Фактически новый режим заморозил ставки заработной платы на том уровне, которого они достигли к лету 1933 г., и наделил правом их дальнейшего изменения региональных уполномоченных по трудовым отношениям (Treuh"ander der Arbeit), чьи полномочия определялись Законом о контроле над национальной рабочей силой (Gesetz zur Ordnung der nationalen Arbeit), принятом 20 января 1934 г. Нередко это рассматривается как однозначное проявление диктата деловых кругов, поскольку номинальные ставки заработной платы, преобладавшие в 1933 г., были намного ниже, чем в 1929 г. Однако с точки зрения бизнеса ситуация была несколько более сложной. Хотя заработки по отношению к 1929 г. снизились, вместе с ними снизились и цены. На практике депрессия очень незначительно уменьшила реальный фонд заработной платы [311] . Если он и сократился, то не за счет снижения реальной заработной платы, а за счет увольнения части трудящихся и перевода остальных на неполную ставку. Тем не менее после произошедшей в 1933 г. заморозки заработной платы, сочетавшейся с разгоном профсоюзов и очень снисходительным отношением к картелизации бизнеса – к чему мы еще вернемся, – виды на прибыль, несомненно, были очень благоприятными. Хотя по мере сжатия рынка рабочей силы заработки все же понемногу начали увеличиваться, все указывало на то, что в ходе дальнейшего роста экономики они будут отставать от цен и прибылей. Но самым важным, вероятно, было другое: гитлеровский режим обещал дать немецким фирмам возможность самим разбираться со своими внутренними делами, освободив их от контроля со стороны независимых профсоюзов. Казалось, что в будущем размер заработков будет определяться производственными задачами, стоящими перед нанимателями – а не устанавливаться по итогам переговоров предпринимателей с рабочими [312] .

Именно в этом смысле Гитлер, придя к власти, выполнил обещанное им 20 февраля. А для тех мелких предпринимателей, которые работали, не выходя на международный уровень, период после 1933 г., несомненно, стал золотым временем авторитарного «порядка». Однако если мы ограничимся только этим аспектом, то получим крайне неполную картину. На встрече 20 февраля Круппу фон Болену так и не представилась возможность прояснить весь круг вопросов, волнующих немецкую промышленность [313] . Если говорить коротко, упрощая ситуацию для ясности, то для более политизированных представителей германского бизнеса повестка дня мирного времени состояла по меньшей мере из двух отдельных элементов – внутреннего и международного. Внутренняя повестка дня носила авторитарно-консервативный характер, отличаясь ярко выраженной неприязнью к парламентской политике, высоким налогам, расходам на социальное обеспечение и профсоюзам. С другой стороны, в плане международных отношений германский бизнес стоял на намного более «либеральных» позициях. Хотя германская индустрия ни в коей мере не противилась установлению пошлин, ассоциация промышленников Рейха решительно выступала за экономический либерализм во внешней торговле: неограниченное перемещение капитала, мультилатерализм, режим наибольшего благоприятствования [314] . В случае тяжелой индустрии такая защита международной торговли сочеталась с идеями о создании европейских торговых блоков разных размеров [315] . В таких важных отраслях, как угольная, стальная и химическая, международная торговля была организована в рамках формальных картелей, иногда имевших глобальные масштабы [316] . Siemens и AEG поделили глобальный рынок электротехники, достигнув договоренностей со своими главными американскими конкурентами [317] . Однако все эти организационные формы были выбраны немецкими бизнесменами и их зарубежными контрагентами по собственной воле, без какого-либо вмешательства со стороны государства. Можно говорить если не о либеральных настроениях в деловой среде, то по крайней мере о добровольной самоорганизации бизнеса. В то же время свободными от какого-либо картельного регулирования оставались многие сферы германской внешней торговли – в первую очередь это касалось текстиля, металлических изделий и машиностроения, причем ассоциация машиностроителей VDMA особенно агрессивно выступала за свободную торговлю.

Именно этот контраст между внутренним авторитаризмом и международным «либерализмом» диктовал двусмысленность позиции, в которой оказался германский бизнес в 1933 г. С одной стороны, немецкие предприниматели никогда раньше не подходили так близко к решению своих внутренних проблем, как это случилось благодаря гитлеровскому правительству. К концу 1934 г. Третий рейх «снял» протестные настроения рабочих до невиданного с начала индустриальной эры в XIX в. уровня. С другой стороны, фрагментация мировой экономики и все более протекционистский уклон германской политики находились в глубоком противоречии с коммерческими интересами большей части германского делового сообщества. В этом смысле, возможно, будет полезно сравнить позиции германского бизнеса в 1933 и 1923 г. Болезненное рождение Веймарской республики завершилось внутренней стабилизацией, решительно не устраивавшей основную часть германского делового сообщества. Но с ней приходилось мириться, поскольку план Дауэса, предложенный американцами, обеспечивал международное урегулирование на очень привлекательных условиях. Стратегия Штреземана на практике означала возрождение германского национального государства на плечах германских банков и индустриальных корпораций. Как неоднократно давал понять Штреземан, он рассчитывал на экспортные возможности и финансовую мощь таких компаний, как Siemens, AEG, IG Farben и Vereinigte Stahlwerke. Именно их производственный потенциал и кредитоспособность позволили Германии уладить свои отношения с Францией и наладить новые и прочные связи с США. Принимая во внимание величайшее высокомерие, амбициозность и национализм некоторых из ведущих германских представителей тяжелой индустрии, Штреземан шел на серьезный риск [318] . В 1923 г. ему пришлось отвечать на вызов со стороны рурского промышленника Гуго Стиннеса, пытавшегося проводить независимую внешнюю политику в отношении Франции [319] . В 1929 г. Альберт Феглер из Vereinigte Stahlwerke препятствовал ратификации плана Янга. А еще правее Феглера находились такие люди, как Густав Блом, судостроитель из Гамбурга, или Эрнст фон Борзиг, машиностроительный магнат из Берлина, поддерживавший НННП и выступавший за открытый возврат к милитаризму и перевооружению [320] . Однако ассоциация промышленников Рейха (Reichsverband der deutschen Industrie), главная организация в немецкой индустрии, в целом оправдывала надежды, возлагавшиеся на нее Штреземаном. Ультранационалисты, которых так и не удалось заставить замолчать, находились в меньшинстве, и Reichsverband использовала свое влияние для того, чтобы достаточное число депутатов от НННП в 1924 г. проголосовало за принятие плана Дауэса, а в 1930 г. – за план Янга [321] . Более того, ассоциация восторженно поддерживала действия по защите международной свободной торговли, предпринимавшиеся в Лиге Наций Рейхсминистерством экономики и Министерством иностранных дел. На словах выступая за возрождение нации, ассоциация промышленников рейха без особой охоты шла навстречу рейхсверу в его попытках осуществить тайное перевооружение [322] .

Тем не менее к концу 1920-х гг. германские предприниматели все четче осознавали недостатки стратегии Штреземана.

Из-за притока иностранного капитала и расхлябанной фискальной политики государства ассоциация промышленников Рейха сталкивалась со все более невыносимым «дисбалансом» в отечественной экономике. Поэтому неудивительно, что она охотно поддержала канцлера Брюнинга, когда тот весной 1930 г. дал обещание выполнять одновременно ее требования внутри страны и в международной торговле [323] . После того как приток нового иностранного капитала временно прекратился, соблюдение условий плана Янга потребовало осуществления жесткой программы внутренней дефляции, что, в свою очередь, позволило Брюнингу двигаться к понижению цен на внутреннем рынке – так называемому отечественному плану Янга, – которого давно добивались деловые круги. При этом германское деловое лобби, наряду с большинством других наблюдателей, воспитанных в духе традиционной экономической школы, не осознавало суровости надвигавшегося внутреннего и международного кризиса. К 1932 г. многие столпы экономической мощи, на которые так уверенно опирался Штреземан, были потрясены до основания. Deutsche Bank, Dresdner Bank и Commerz Bank были спасены от краха лишь благодаря вмешательству государства [324] . Громкие банкротства затронули машиностроение (Borsig и HANOMAG), пивоварение (Schultheiss-Patzenhofer) и страховое дело (Frankfurter Allgemeine Versicherungsgesellschaft, FAVAG) [325] . AEG, прежде входившая в число крупнейших германских корпораций, с трудом держалась на плаву [326] . В 1932 г. Фридрих Флик едва сумел избежать финансовой катастрофы, убедив государство по сильно завышенной цене выкупить его долю в угольном отделении Vereinig-te Stahlwerke [327] . В результате государство стало обладателем потенциально контрольного пакета не только в банковском деле, но и в тяжелой промышленности. Кроме того, нельзя было сказать, что кризис затронул лишь отдельные фирмы и секторы: он носил системный характер. Крушение золотого стандарта и катастрофическое распространение протекционизма подорвали сами основы экономического либерализма.

Перед лицом такой поразительной серии катастроф ассоциация промышленников Рейха сделала ставку сперва на канцлера Брюнинга, а затем и на генерала Шлейхера в надежде на то, что им еще удастся спасти остатки экономики [328] . Крупный бизнес, несомненно, не желал возвращения к системе 1920-х гг. Но в чем могла состоять альтернатива экономической политике, ориентированной на внешние связи? В этом отношении крупному бизнесу не стоило ожидать ничего хорошего от правительства, назначенного президентом Гинденбургом 30 января 1933 г. И Гитлер, и Шахт, и Гугенберг были известными врагами экономического либерализма. И фактически именно на фоне этого обстоятельства мы должны интерпретировать встречу 20 февраля, несмотря на общее оппозиционное отношение собравшихся к Веймарской конституции и их враждебность к левым партиям. Гитлер обращался не к тем, от кого ожидал полной поддержки своего правительства, а как раз наоборот [329] . Некоторые из ведущих германских предпринимателей, самым заметным из которых, возможно, был Карл Фридрих фон Сименс, в реальности отклонили приглашение Геринга [330] . А Крупп проявил наивность, если ожидал, что Гитлер позволит втянуть себя в полноценный разговор об экономической политике. Гитлер и Шахт знали, что это было бы контрпродуктивно, поскольку не существовало никакой надежды на достижение согласия по ключевым вопросам международной политики. Взгляды Шахта на торговую политику и внешние долги уже подверглись резкой критике со стороны ассоциации промышленников [331] . Но что более важно, Гитлер и Шахт знали, что они не нуждаются в согласии со стороны бизнеса. После Первой мировой войны предпринимательское лобби оказалось достаточно сильным для того, чтобы дать отпор революционным порывам 1918–1919 гг. Сейчас же глубочайший кризис капитализма сделал германский бизнес беззащитным перед государственным интервенционизмом – только уже не слева, а справа [332] .

В первые годы существования гитлеровского режима в Германии был создан ряд механизмов контроля над предпринимательством, беспрецедентных для мирного времени. В значительной степени их появление объяснялось сложностью управления германским платежным балансом, и в этом смысле их корни явно восходили к грандиозному финансовому кризису лета и осени 1931 г. Однако в условиях полной дезинтеграции золотого стандарта, последовавшей за девальвацией доллара, ползучего дефолта Германии по ее долгосрочным обязательствам, включая долги в сотни миллионов рейхсмарок, числившиеся за германскими корпорациями, и осуществления «Нового плана» этот контроль приобрел новый и более систематический характер [333] . Как мы уже видели, «Новый план», который фактически регулировал доступ всех до единой немецких фирм к зарубежному сырью, породил обширный бюрократический аппарат, контролировавший жизненно важные функции значительного сегмента германской промышленности. Хотя экспорт, разумеется, поощрялся, отказ правительства от девальвации означал, что большинство германских экспортеров могли выдержать конкуренцию лишь в том случае, если они сперва обращались за субсидией. Это тоже требовало обширной работы с бумагами и взаимодействия с бюрократией. А экспортные субсидии, в свою очередь, финансировались за счет обременительного перераспределительного налога, взимавшегося со всей германской промышленности. Управление этой громоздкой системой контроля представляло собой основную задачу организаций, которые Шахт навязал бизнесу с осени 1934 г. по весну 1935 г. [334] В каждом секторе многочисленные добровольные ассоциации объединялись, образуя иерархию рейхсгрупп (в промышленности, банковском деле, страховании и т. д.), деловых групп (Wirtschaftsgruppen, которые действовали в горнорудной, сталеплавильной, машиностроительной и других сферах) и отраслевых групп (Fachgruppen, объединявших предпринимателей, занятых добычей антрацитов в противоположность тем, кто добывал лигнит, и т. п.). Каждая германская фирма должна была входить в какую-либо из этих ассоциаций. Каждое подразделение каждой деловой группы возглавлялось своим собственным фюрером [335] . Их кандидатуры выставлялись существующими ассоциациями, рассматривались рейхсгруппами и окончательно одобрялись Шахтом. Главная задача деловых групп заключалась в том, чтобы играть роль канала связи между отдельными фирмами и Рейхсминистерством экономики. Оно спускало вниз указы через деловые группы. Через них же в Берлин шли жалобы, предложения и донесения от фирм. Эта система непрерывно порождала на свет инструкции, руководства и рекомендации по части передовых приемов хозяйствования. Кроме того, на основе чрезвычайных указов, издание которых началось на последних этапах Первой мировой войны, деловые группы также были уполномочены на сбор обязательных отчетов от входивших в их состав фирм – тем самым была создана беспрецедентная система промышленной статистики [336] . После 1936 г., когда была внедрена стандартизированная система бухгалтерии, они получили право еще глубже вникать во внутренние дела фирм. Однако функции деловых групп были по-настоящему незаменимыми с точки зрения выполнения «Нового плана». Из кадрового состава деловых групп набирались агентства по надзору за импортом и весь их персонал [337] . В том, что касалось экспорта, именно на деловые группы начиная с лета 1935 г. были возложены оценка оборота входивших в их состав фирм и сбор налога, предназначенного для финансирования экспортных субсидий [338] .

Поскольку цель работы всего этого контролирующего аппарата заключалась в ограничении германского импорта, в итоге с германских рынков практически исчезли зарубежные конкуренты. В страну не ввозилось ничего из того, что можно было бы произвести внутри нее – а это относилось практически ко всем промышленным товарам. В сочетании с ростом уровня внутреннего спроса это позволило германским производителям положить конец дефляции и добиться заметного роста цен. После многих лет дефляции индекс потребительских цен с весны 1933 г. по август 1934 г. вырос почти на 6 %, и этого хватило для того, чтобы начались тревожные разговоры об инфляции [339] . Для того чтобы этот процесс не вышел из-под контроля, Министерство экономики издало ряд указов о твердых ценах, а кульминацией этих мер в ноябре 1934 г. стало назначение уже знакомого нам Карла Герделера на должность рейхскомиссара по контролю над ценами [340] . Как мы уже видели, Герделер заслужил свою репутацию неподкупного человека в тщетных попытках противопоставить девальвации фунта стерлингов драконовские меры в рамках четвертой дефляции Брюнинга. Его роль в Третьем рейхе заключалась в том, чтобы вернуть на прежний уровень все цены, неоправданно завышенные начиная с лета 1933 г. По иронии судьбы при всех либеральных наклонностях Герделера к концу 1935 г. это привело к созданию всеобъемлющей системы государственного диктата в области цен.