Чтение онлайн

— А описать в нескольких словах одежду можете?

— Да... Но зачем? Разве и она пропала?

— А что, Сергей Васильевич не говорил вам, что именно пропало, украдено?

— Н-нет, знаете. Только в самых общих чертах...

Неподдельное удивление, прозвучавшее в голосе Стеблова, свидетельствовало о том, что он, пожалуй, не слышал о пропаже камзола. Зато некоторое замешательство, молчание и последовавшее затем заверение, что детально об украденном не известно, наводило на мысль, что декан в ответе на последний вопрос, скорее всего, не совсем точен.

— Игорь Григорьевич, а этот камзол, или демисезонное пальто, как вы назвали, представляет ценность?

— Не думаю. Честно говоря, я не знаток, не берусь судить...

А вот в этом ответе Стеблова уже угадывалось явное нежелание продолжать разговор. Минута — и декан, пожалуй, сошлется на занятость. Пока этого не случилось, Шатохин поспешил с новым вопросом:

— Кто бы мог сказать?

— Спросите у самого Сергея Васильевича. Он хоть и бывший, но хозяин вещи...

Вот теперь всё. Теперь лучше прекратить вопросы.

Шатохин поблагодарил декана, положил трубку. Жалел, что состоявшийся только что разговор — телефонный. Звоня, он, откровенно, думал: уж не пристрастен ли в самом деле к потерпевшему профессору, сам того не замечая? Всего-то и подозрительно — позвонил три раза за неполные трое суток. Эка беда! И чаще, бывает, справляются.

Сейчас эти мысли уступили место новым. Декану, конечно, известно, какие вещи пропали из квартиры Натропанских. Дружат семьями, нереально, чтобы о столь серьезном событии поговорили «в общих чертах». Было, наверняка, обсуждение со всеми подробностями, перечислениями пропаж. И, тем не менее, при этом об исчезновении камзола потерпевший предпочел умолчать. Да-да, если он, Шатохин, не разучился улавливать оттенки интонаций собеседника, если интуиция его не подводит, Стеблов в неведении относительно пропажи праздничного наряда народностей Севера. Или, возможно, Натропанский не упомянул о камзоле потому, что меньше всего жалеет о нем? Собирался подарить музею, не вышло, ну и что особенно горевать? Да, но, помнится, ученый-ботаник говорил о камзоле, как о памяти об отце. Именно этим вещь ему дорога, именно поэтому не спешил с нею разлучаться. Однако, если камзол впрямь принадлежал покойному отцу, зачем профессору ботаники утаивать факт его исчезновения от Стеблова? А ведь утаил. Удивление декана неподдельное.

Почему Стеблов уклонился от продолжения разговора? Тут, скорее, все просто. Не пожелал вступать в какие бы то ни было отношения с уголовным розыском. Зачем это ему? Касается Натропанского, пусть у него и спрашивают.

— Представь себя на месте профессора, — сказал Шатохин стоявшему у окна Хромову. — У тебя крадут вещь, которой дорожишь как единственной памятью об отце. У тебя есть друг. Упомянул бы ты об этом в разговоре с ним, пожаловался?

(Говоря, Шатохин вспоминал многолетней давности историю с кражей вещей в гостинице в райцентре Нежма у начальника пожарной команды Тисленко. «Фотокор» был не одной и не самой дорогой пропажей, но Тисленко больше всего сокрушался о фотоаппарате — подарке родителя. Как признавался позднее Тисленко, он бы и в милицию не обратился, если бы не «Фотокор».)

— Натропанский другу не пожаловался?

— Нет.

Смягчая категоричность, прибавил:

— Похоже, нет.

— Почему вы не допускаете случайности? Обязательно должен был во всех подробностях оповещать о своих неприятностях...

Хромов по-прежнему оставался при своем мнении: профессор ботаники — потерпевший и, значит, ему и помогать нужно, не отвлекаясь ни на что другое. Это хорошо, что имеет собственное мнение. Но Хромов знает о давнем конфликте капитана с потерпевшим. Не хотелось бы, чтобы думал, будто Шатохин ищет повод для сведения личных счетов, выискивает, водятся ли за ботаником грешки. А ведь не исключено, — думает так.

— Все я допускаю, — сказал Шатохин с досадой. Нужно же так случиться, чтобы Хромов находился рядом, принимал участие в расследовании именно этого дела. Можно предполагать, какие сделает выводы о наставнике, если наметившееся подозрение не подтвердится. А подтвердится ли?..

Шатохин набрал рабочий номер жены профессора ботаники.

Ответила Вероника Яковлевна. Шатохин узнал ее по еле уловимой картавости, которую она пыталась маскировать быстрыми отрывистыми интонациями.

— Ах, это вы, товарищ Шатохин. Леночка говорила: заходил какой-то мужчина. Если бы вы заранее предупредили. Я была в приемной у директора, передавала бумаги на подпись и вернулась буквально через пять минут после вашего ухода...

Значит, «девушку с «Вандой», как про себя окрестил молодую бездельницу Шатохин, зовут Леной. Нужно было брать разговор в свои руки, иначе после пространного объяснения, куда и зачем отлучалась, Вероника Яковлевна, чего доброго, примется благодарить за найденные уже тома восточных сказок «Тысяча и одна ночь», подробно расспрашивать о ходе расследования.

— Вероника Яковлевна, вы должны мне помочь: важно знать круг ваших знакомых, друзей. Поймите правильно: я их не подозреваю, но для следствия важно.

Жена ученого была слегка озадачена.

— Так прямо по телефону? — спросила она.

— Давайте по телефону. Чтобы не терять времени. — Шатохин носиком шариковой ручки подтянул к себе перекидной календарь.

В числе добрых знакомых и друзей, с кем более-менее регулярно общалась чета Натропанских, кто бывал в их доме, Вероника Яковлевна назвала четырнадцать человек. Пять семейных пар, четверо одиноких мужчин. Все — из научной среды, примерно одного с Натропанскими возраста.

Сравнительно тесный круг. Свидание с каждым в отдельности отнимет не так много времени. Приобщить бы еще Хромова, куда быстрее управились бы. Но нет. Эту часть работы он проделает лично. И не потому, что новичку сложно найти доверительные контакты с учеными. Главное — Хромов хоть и молчит, но он против выбранного Шатохиным направления поисков. Пусть занимается тренерами.

Вечером из списка были вычеркнуты три фамилии. Больше всего Шатохина занимал камзол и, разговаривая с друзьями семьи профессора ботаники, он не забывал справляться о старинной одежде.

Собеседники были осведомлены о краже; бывая в доме потерпевших, видели камзол, более или менее точно его описывали, знали историю происхождения. Однако для них, как и для Стеблова, было новостью, что камзол оказался в числе похищенного. Ни Сергей Васильевич, ни Вероника Яковлевна, жалуясь на свалившуюся неприятность, не упоминали о камзоле. Это бы еще не казалось странным, будь список украденного обширным, а то ведь минута на перечисление требуется. Насторожило Шатохина, когда он заговорил с доцентом-историком о желании профессора подарить камзол музею. «Возможно, и собирался. Не знаю, не в курсе», — последовал поспешный ответ. Именно эта скоропалительность и насторожила. Она, показалось Шатохину, свидетельствовала как раз о хорошей осведомленности, о которой предпочитают помалкивать. Может, и впрямь предпочитают. Впрочем, он мог и ошибаться.

Как бы там ни было, надо довести начатое до конца.

Назавтра Шатохин продолжал обход знакомых и друзей потерпевших. За полдень в НИИ микробиологии встретился со старшим научным сотрудником Толмачевым.

Ученый — плотный, довольно молодой еще, но совершенно седой мужчина — находился в лаборатории один. Может, потому что Шатохин в долгих поисках нужной двери открыл эту без стука, он застал Толмачева в вольготной позе: развалившись в кресле, закинув ноги на невысокий столик, Толмачев, пристроив на коленях блокнот, быстро-быстро писал. Полы расстегнутого белого халата закрывали подлокотники кресла, свисали вниз. Богатая мимика отражала напряженную мысль. Жаль было окликать Толмачева, так увлеченно работал.