Чтение онлайн

Такие местные профсоюзы были мелкой сошкой среди легионов пенсионных фондов, стройными рядами зашагавших в мир хедж-фондов. Но когда гигантские публичные пенсионные фонды штатов, такие как калифорнийский и нью-йоркский, в совокупности увеличивали объем инвестируемых средств всего на один-два процента, это в перспективе означало поток в миллиарды долларов, готовый влиться в один из новоявленных хедж-фондов, управляемых умниками-менеджерами.

И одной из тех, кто помогал найти этих менеджеров, была хваткая, честолюбивая женщина по имени Сандра Манцке, одна из немногих женщин, поднявшихся на вершины индустрии хедж-фондов, – и одна из первых управляющих хедж-фондами, рекомендовавших Берни Мэдоффу обратить внимание на пенсионные планы и инвесторов со средним доходом.

Манцке была женщина красноречивая, уверенная и весьма проницательная. Она выслужилась из аналитиков Уолл-стрит в эпоху, когда уютные офисы руководства находились вдалеке от женских уборных. В начале 1970-х для одного небольшого, но престижного взаимного фонда она разработала методику измерения производительности фондов. После защиты диплома в художественном институте Пратта, немного потолкавшись в кинобизнесе, она вернулась на Уолл-стрит, потрясая копной светлых волос и щеголяя театральными манерами. К 1976 году она нашла место в Rogers, Casey & Barksdale, одной из наиболее многообещающих в стране фирм по консультированию пенсионных фондов.

Тогда, в 1970-х, фондовая биржа была терра инкогнита для большинства пенсионных фондов, которые долгое время ограничивались облигациями и другими менее рискованными инструментами. Но доходы по облигациям не поспевали даже за инфляцией, и тем более за ростом обещанных будущим пенсионерам выплат. К середине 1970-х годов даже «сверхосмотрительные» из мира фидуциаров (попечителей-управляющих) вынуждены были признавать, что осмотрительный подход требует добавлять обыкновенные акции компаний к своим портфелям.

Специализация Манцке состояла в поиске многообещающих новых фондовых управляющих и в передаче в их руки средств своих клиентов – пенсионных фондов. Манцке была одной из первых, кто рекомендовал пенсионным фондам услуги таких легендарных в будущем фондовых управляющих, как Питер Линч, Фред Элджер и Марио Габелли.

В 1984 году она ушла из Rogers, Casey и пустилась в самостоятельное плавание, создав то, что станет компанией Tremont Partners. Вначале пришлось побарахтаться, но она встала на ноги, и вскоре ее небольшая фирма обрела у клиентов превосходную репутацию. Среди ее первых клиентов были публичные пенсионные фонды города Фэрфилд (штат Коннектикут), которые наняли ее в начале 1985 года.

Но настоящее богатство Манцке содержалось в ее картотеке, и не только потому, что там был телефонный номер Берни Мэдоффа. В мире, где пенсионные фонды все чаще пересекались с хедж-фондами, она, по-видимому, была знакома почти со всеми и со многими имела сложным образом переплетающиеся партнерские отношения. К 1990 году Манцке стала директором нового семейства офшорных хедж-фондов под названием Kingate, которые управлялись двумя живущими в Лондоне итальянскими бизнесменами, Карло Гроссо и Федерико Черетти. Новаторский фонд Kingate был зарегистрирован уже в начале 1991 года и, вероятно, с самого начала инвестировал через Мэдоффа. Это подтверждается и признаниями самого Мэдоффа. К марту 1994 года у Мэдоффа открыл счет второй Kingate. Менее чем два года спустя этих фондов со счетами у Мэдоффа было три.

Помимо развития офшорных фондов, Манцке сумела выдвинуть Tremont Partners в авангард открытых хедж-фондов для внутренних американских инвесторов. В 1994 году Tremont запустил фонды Rye, на которых часто останавливали свой выбор консультанты пенсионных планов и индивидуальных пенсионных счетов. В перспективе через фонды Rye в руки Мэдоффа попадет более миллиарда долларов.

Фонды Rye родились в тот же год, когда Манцке приобрела партнера по Tremont Роберта И. Шульмана, который до этого управлял в Smith Barney шестидесятимиллиардным консалтинговым подразделением и его группой по разработке новых розничных инструментов. Боб Шульман со своим круглым, открытым лицом и курчавыми волосами был на Уолл-стрит популярной и уважаемой персоной. Согласно материалам одного из судебных процессов, он годами громогласно восхвалял Мэдоффа и его достижения, но позднейшие показания в суде указывают на то, что Манцке была знакома с Мэдоффом еще до того, как Шульман пришел в Tremont.

Весной 2001 года, когда Майкл Окрент и Barron’s опубликовали скептические статьи о тайнах бизнеса Мэдоффа по управлению инвестициями, гигантская группа фондов Oppenheimer Funds произвела его комплексную экспертизу для сделки по покупке Tremont Partners. Прямыми свидетельствами того, что статьи вызвали переполох среди юристов и аналитиков, которые компоновали сделку, мы не располагаем. Сделка была заключена, и к июлю Сандра Манцке и Боб Шульман, образно говоря, смели с покерного стола громадную кучу фишек.

Tremont, помимо связей с Oppenheimer, сколачивал сложные и престижные альянсы по всей карте мира хедж-фондов. В совместном предприятии с Credit Suisse он популяризовал индекс эффективности хедж-фондов, соблазняя банкиров с творческой жилкой измышлять новые, экзотические деривативы (производные финансовые инструменты), привязанные к этому индексу.

Пока регуляторы пытались разобраться в «возможных последствиях роста хедж-фондов (в 2003 году это стало темой публичного форума), Манцке и Шульман стали модными финансовыми гуру. Они излучали веру в хедж-фонды как в отрасль, хотя та же Манцке открыто ратовала за то, чтобы регуляторы требовали от управляющих хедж-фондами теснее сотрудничать с подобными ей консультантами «фондов фондов».

На одном из форумов она заявила регуляторам: «От управляющих очень трудно получить ответы, а в карманах у них теперь лежат все ключи. Если, искренне желая вложиться в хороший фонд, вы зададите несколько трудных вопросов, ответа вы можете и не получить. Мало того, этот фонд может и не захотеть с вами работать». Вполне вероятно, что Манцке имела в виду Мэдоффа: он славился тем, что особо въедливым клиентам, одолевавшим его неудобными вопросами, он предлагал забрать свои деньги и оставить его в покое. Быть изгнанным Берни означало смертный приговор любому фонду, чье существование, включая щедрое вознаграждение управляющему, зиждилось на доступе к Мэдоффу.

Профессиональное прошлое Сандры Манцке и ее доходное настоящее вступили в прямой конфликт в 2002 году, когда аналитики ее прежней стартовой площадки, ныне называемой Rogerscasey Inc., присмотрелись к семейству хедж-фондов Tremont и предостерегли их клиентов.

Суть этого предостережения сводилась к тому, что в Tremont просто не могли знать содержимого черного ящика Мэдоффа: в отношениях с бизнес-партнерами фирма Tremont «допускает ограниченную прозрачность третьей стороны», заявили в Rogerscasey Inc., переведя свое простое сообщение на жаргон финансовых консультантов. Аналитикам Rogerscasey не нравился обычай Мэдоффа в конце каждого года размещать средства в краткосрочных казначейских векселях, собственноручно занимаясь клирингом и рассылая только свои собственные свидетельства о сделках, что, по замечанию аналитиков, может быть признаком подтасовки. Оценка экспертами Rogerscasey фондов Tremont, связанных с Мэдоффом, сводилась к рекомендации «продавать».

И все-таки в датированном 26 февраля 2004 года заключении Rogerscasey по фондам Tremont кое-что было выражено предельно ясно, простым английским языком: «Предпринимательские риски Мэдоффа чреваты катастрофой. Даже если отдельные финансовые инструменты прямо не пострадают… в целом репутация финансовых инструментов Tremont просто испарится, как только большой корабль Мэдоффа перевернется вверх дном».

Около 2002 года тайная финансовая пирамида Мэдоффа переживала расцвет. К тому времени Fairfield Greenwich Group вложила в него более четырех миллиардов долларов, а новые миллиарды полились из фондов Kingate, из различных финансовых инструментов Tremont и из трех фондов Меркина. Сотни миллионов долларов шли от всех преданных инвесторов, набранных еще Avellino & Bienes, которых Берни самолично, телефонными звонками и личными встречами, стаскивал со спасательного плота Комиссии по ценным бумагам и биржам. Если кто-то из прокручивавших такие исполинские аферы и мог чувствовать себя уверенно, то это был Мэдофф.

Но в глубине его финансовой пирамиды тикала бомба, заложенная Джеффри Пикауэром, одним из старейших клиентов. Пикауэр, некогда пробивной налоговый юрист, попал в орбиту Мэдоффа еще в 1960-х годах, когда Майкл Бинс, партнер Сола Альперна по бухгалтерской фирме, женился на сестре Пикауэра. Теперь Бинс был женат на другой женщине, зато Пикауэр стал одним из крупнейших инвесторов Мэдоффа – и одной из заноз, которая досаждала ему все больше и больше.

В любой финансовой пирамиде главное – поддерживать приток денег, чтобы в любой момент можно было легко и быстро изъять крупные суммы и тем усыпить бдительность инвесторов и упрочить их доверие. Теперь инвесторы Мэдоффа постарели, некоторые из них были сказочно богаты, и большинство – неистощимо щедры. Каждый год они снимали со своих счетов у Мэдоффа десятки миллионов долларов на образование внуков, на поддержку школ, строительство больниц, обновление музеев искусств, спонсирование медицинских исследований, финансирование множества достойных благотворительных учреждений и университетских кафедр, сформированных за счет целевых фондов.

Но никто, кроме Джеффри Пикауэра и его жены Барбары, не черпал из копилки своих средств у Мэдоффа так глубоко или с таким постоянством. Они были тихой парой, и их имена редко появлялись в светских колонках Палм-Бич или в списках богатейших людей Америки по версии журнала Forbes. Хотя они, несомненно, в этот список входили. На самом деле Пикауэр был куда богаче, чем осознавал даже сам Мэдофф.

Пикауэр срывал баснословные куши, делая ставки на перспективные медицинские и технологические компании и на корпоративные слияния, с одной-единственной сделки пожиная больше миллиарда долларов прибыли и регулярно прокручивая эти прибыли через свои счета у Мэдоффа. Со временем общая сумма его инвестиций в Мэдоффа составила около 620 млн долларов в деньгах и ценных бумагах. Благодаря постоянно высокому уровню отдачи от инвестиций, которым славился Мэдофф, остатки на счетах Пикауэра достигли миллиардов долларов. Уже в 1986 году он был богат настолько, чтобы вложить 28 млн долларов в арбитражный фонд, возглавляемый Айвеном Боски (или Боески; другой вариант – Иван Бойский). Этот скандально знаменитый трейдер незаконно наращивал прибыли своего фонда, покупая подсказки у инсайдеров Уолл-стрит, и стал прототипом Гордона Гекко, персонажа фильма Оливера Стоуна «Уолл-стрит», снятого в 1987 году. К концу 1990-х годов трейдинговый счет Пикауэра у Goldman Sachs – всего один из множества его брокерских счетов на Уолл-стрит – превышал 10 млрд долларов. В какой-то момент он получил пятимиллиардный маржинальный кредит, из чего следует, что в Goldman Sachs знали: повернись рынок против Пикауэра, он легко сможет расплатиться.

В папке входящих документов Фрэнка Дипаскали имя Пикауэра появлялось часто – в запросах на изъятие денег, которые резко выросли между 1995 и 2003 годами, но нешуточными стали, согласно Мэдоффу, еще раньше, после краха 1987 года. Имеющиеся документы показывают, что супруги Пикауэр в 1996 году изъяли со счетов у Мэдоффа 390 млн долларов – всемеро больше того, что они изъяли в 1995 году.

В 1997 году Пикауэры изъяли более 400 млн, в 1998-м – более 500 млн и в 1999 году – почти 600 млн долларов. За четыре года между 2000 и 2003 годами они изъяли суммарно 3,4 млрд долларов. Только в одном 2002 году они сделали 52 изъятия на общую сумму более чем в миллиард долларов.

Условно говоря, это как если бы в 2003 году к Пикауэру ушел каждый пенни, который к 2000 году отдали Мэдоффу инвесторы Fairfield Greenwich Group.

После изъятия в 2002 году миллиарда долларов Пикауэры пробились в лидеры филантропии, основав в рамках Массачусетского технологического Институт Пикауэра (Институт обучения и памяти имени Дж. Пикауэра), стремясь сделать его главным мировым центром по изучению мозга и тяжелых неврологических расстройств – от аутизма до болезни Альцгеймера.

Со дня, когда после его ареста стало известно об этих изъятиях, одна из глубочайших тайн дела Мэдоффа скрыта в вопросе, отчего Пикауэру (который не рекомендовал Мэдоффу других клиентов, не держал для него «донорский» фонд и даже не делал крупных даров его приютам для домашних животных) было дозволено оставаться инвестором, несмотря на его огромные и стремительно возрастающие изъятия.

К этому времени Мэдофф и Пикауэр как будто бы состояли в тесной дружбе – супружеские пары часто летали вместе из Палм-Бич в Нью-Йорк на частном самолете, часто встречались на совместных обедах, но, с точки зрения Мэдоффа, дружба оказалась мнимой. «У Пикауэра не было друзей, – отрезал Мэдофф в первом тюремном интервью. – Он был очень странный. И отношения всегда были очень напряженными».

Существует предостаточно свидетельств того, что Мэдофф время от времени «увольнял» трудных клиентов. Отчего же он не сказал Пикауэру, со всей присущей ему вежливостью, чтобы тот забирал деньги и катился куда-нибудь в другое место?

Да потому, что, по словам Мэдоффа, Пикауэр в его пирамиде попросту стал эквивалентом банка, который слишком велик, чтобы рухнуть, – инвестором, слишком крупным, чтобы от него избавиться. Покрыть ежегодные изъятия Пикауэра бывало довольно трудно. Найти деньги, чтобы полностью выплатить его многомиллиардный счет, было бы невозможно. «Я вынужден был оставаться в связке с ним», – признался Мэдофф, объясняя такое положение вещей практической необходимостью, так часто в его жизни выступавшей под личиной дружбы.

В 1970-е годы Пикауэр уже побывал жертвой финансовой пирамиды. Стал ли он с тех пор настолько проницательным, чтобы осознать, что делает Мэдофф, и настолько коварным, чтобы воспользоваться рычагом, который давало ему это знание? Мэдофф частенько подозревал, что да. В сентябре 2003 года Мэдофф в первый, но не в последний раз не удовлетворил запрос Пикауэра на изъятие, выплатив только часть затребованной суммы, и никаких жалоб или ответных действий не последовало. К тому времени Пикауэр изъял куда больше денег, чем вложил первоначально на счета у Мэдоффа. Возможно, он воображал, что будет доить питаемые аферой счета Мэдоффа, пока деньги не иссякнут, зная, что у Мэдоффа нет иного выбора, кроме как позволить ему это.

Какое-то время Пикауэр, безусловно, верил, что Мэдофф ведет законную деятельность: более чем десятью годами раньше он разместил на счетах у Мэдоффа сотни миллионов долларов в деньгах и ценных бумагах, и он оставлял деньги на этих счетах даже во время нескольких рыночных бурь, которые вполне могли опрокинуть финансовую пирамиду. Юристы и семья Пикауэра позднее настаивали, что такое поведение доказывает, что он не знал о мошенничестве Мэдоффа.

Для тех, кто досидел на этой вечеринке до самого ее горького финала, все сводится к тому, чтобы отделить злодеев от жертв, а мошенников от простаков. Если причислить Пикауэра к простакам, то он один из богатейших простаков в этой развязке – куда богаче очевидных злодеев, включая и самого Мэдоффа.