Чтение онлайн

Прежде чем поднять голову от вышивания, Елизавета Максимовна просчитала про себя до двадцати, потом, на всякий случай, ещё раз до десяти, вздохнула, подняла глаза на гостей: Софья Григорьевна притихла в своём кресле, да и господин Иванов перестал бродить по комнате, уселся на диван, закинул ногу на ногу и в нетерпении уставился на дверь. Так они просидели в молчании минут пять. Конечно, Лиза должна была бы проявить гостеприимство от лица хозяев дома и занять гостей приятной беседой, но она так разозлилась на Штефана, что, против всех правил, упорно хранила молчание. Наконец, ещё раз ткнув иголкой безнадёжно испорченную вышивку, она поднялась с места, пробормотала извинение и вышла прочь.

Григорий Александрович взглянул на Софью Григорьевну, побарабанил пальцами по обивке дивана.

– Не ожидал встретить здесь тебя, Соня.

– Почему не ожидал? Кирочка стремилась сюда, и ничего странного в этом нет. А вот каким образом ты здесь очутился?

– Ты же слышала: привёз племянника к доктору. Боюсь, они отнимут ему руку. Скажу тебе по правде, Соня, - он снизил голос почти до шёпота, - не верю я здешним докторам. Ну какие врачи могут быть в такой глухой провинции? Что они здесь лечат? Золотуху да несварение. А тут кисть раздроблена - особое мастерство нужно. Так что потеряет Вацлав руку, как пить дать, потеряет.

– Вацлав? Уж не Вацлав ли Борисович твой племянник?
– спросила Соня и прикусила язык: не надо бы этого говорить, ведь предупреждала её Кира давеча.

– Вот как!
– тут же ухватился за вылетевшее имя Григорий Александрович, - ты, оказывается, племянника моего знаешь! Не стану спрашивать, откуда он тебе знаком, - ты правды не скажешь. Но странно, что Вацлав ничего об этом знакомстве мне не рассказал. Придёт в себя - потребую объяснений.

– Не до объяснений ему будет, - не очень-то любезно отозвалась Софья Григорьевна.
– Ты лучше скажи, чего от Киры хочешь. Ты же не просто так здесь появился.

– Не просто, - бросил он в ответ, но не стал ничего объяснять.

– Ты, Григорий, оставь девочку в покое,- с лёгкой угрозой проговорила Софья Григорьевна. Иванов уловил её неприязненный тон, косо глянул:

– "Оставь девочку", - передразнил он Софью Григорьевну, а если не оставлю, то что? Обругаешь? Стукнешь? Ах, как страшно-то стало!

Софья Григорьевна исподлобья смотрела на его кривляние, потом не выдержала:

– Ты и Полину с толку сбил, и Стоцким столько всего дурного натворил, а теперь ещё и дочери их хочешь беду принести... Так вот запомни, Григорий, я найду на тебя управу. Как? Только тронь её - тогда и узнаешь.

"Если для того, чтобы всё вернулось, нужно ещё раз перебрать головоломку, значит, это будет сделано",- Кира взбежала наверх. Там, в комнате Шурочки, стоял в шкафчике ящичек. Она остановилась в раздумье. Сейчас она займётся им, и вновь всё-всё переменится. Но разве можно это допустить? Нет. Что может вернуться? То, что было весною одиннадцатого года? Что тогда произошло? Она стала вспоминать: познакомилась со Штефаном, потом её выставили из театра, она искала работу и нашла её в заведении мадам Десмонд. Даже теперь щёки вспыхнули от гневного выговора, который ей учинил тогда Штефан. Потом был Каменецк, мачеха и господин Иванов с их планами насчёт Киры. Как тогда Штефан благородно предложил свою помощь! В Одессе они счастливо прожили совсем чуть-чуть - и раз: арест Палена. Дальше и вспоминать-то не хочется, но назойливые картинки сами встали перед глазами: её болезнь и Андрей Монастырский, потом... потом был Штефан. И вновь она глотнула счастья - совсем крошечный глоточек. Ах, если бы она тогда отказалась от поездки с Софьей Григорьевной! Нет, не отказалась. И полетело: "Титаник", события 1931 года, а затем и 1968 наступил. Она горько усмехнулась: сто лет назад, когда они с Олечкой пришли в гости к студентам, место ей нашлось только одно - на углу стола. Как тогда все смеялись и шутили: "На углу сидеть - семь лет без взаимности" ...Она не верила, а ведь сбылось!

И вот теперь следует заново сложить головоломку с тем, чтобы всё повторилось? Но останется ли с нею Шурочка? А что будет со Штефаном? У Киры ломило в висках от состояния безысходности. Тысячу раз прав поэт: "Живи ещё хоть четверть века - всё будет так. Исхода нет". Она старалась отогнать воспоминания, машинально крутила в пальцах золотой футляр головоломки, потом сунула его в карман платья. Ей нестерпимо захотелось увидеть Шурочку, обнять её, приласкать. Кира тихонько спустилась вниз. Из гостиной слышался Сонин голос. Киру насторожила угроза, прозвучавшая в нём. Чтобы Сонечка кому-то угрожала, нужно было бы её чрезвычайно рассердить. С кем это она беседует? И похолодела, услышав мужской голос. Он вновь отыскал её. Гришка-прохвост напал на след.

Стараясь не поддаваться панике, она медленно и глубоко подышала, потом на цыпочках перебежала через небольшой коридорчик, ведущий в кухню. На вешалке висел чей-то тулупчик, она схватила его и выскочила за дверь. Холодное солнце уже вовсю пылало в чистом небе, и всё вокруг приобрело чёткость и контрастность, исчезли полутона и полутени: малиновый круг солнца, синее небо, синие тени от сосен и ёлок на снегу чистейшей белизны. Синий, синий, и снова синий - как цвет глаз Артена, как глаза Штефана. Кира тряхнула головой, ещё раз огляделась. Где Шурочка? Где Серёжа? Может, в конюшне? Она осторожно приоткрыла дверь, и на неё пахнуло теплом и лошадиным духом.

– ...в тот день мальчик гулял с дедушкой, вчера они слепили снеговика, а сегодня решили проверить, цела ли морковка...

– Конечно, цела, - звонкий голос Шурочки разносился по всей конюшне, - кто её съел бы?

– А вот и нет, - усмехнулся Серёжа, - как раз морковку-то и утащили белки. Вот и стоял снеговик без носа и плакал горючими слезами.

Кира вошла и прикрыла дверь. Конечно, эта неразлучная парочка была возле лошадей. Серёжа чистил своего ненаглядного Томаса, а Шурка сидела на скамеечке и выплетала кнутик из тоненьких полосок кожи. Голос у девочки был чистый, без хрипоты, и Кира порадовалась, что она не растеряла свой целительный дар и смогла помочь дочери. Вот бы ещё и Штефану помочь...

– Снеговик не умеет плакать, -возразила Шурочка.

– Ещё как умеет! Но ты слушай, не перебивай. Так вот: взяли они морковку и пошли. Холодно было - ужас! И дедушка оказался прав: утащили белки морковку и остался снеговик без носа. Подлечили они снеговичка да пошли домой. А там...

– Нет-нет, - запротестовала Шурка, - ты пропустил... А домик?

– Да, извини, про домик забыл. Домик стоял почти в лесу. Ма-а-ленький такой, в три окошка, но с крылечком. На верхней ступеньке сидел толстый-толстый полосатый кот Барсик. Он ждал мальчика и дедушку, и, когда они подошли, поднялся, выгнул спинку, а потом прыгнул к ним под ноги и сказал: "Мяу". Он так всегда встречал их. Бабушка уже ждала их, потому что пришли гости: хорошенькая барышня с зелёными глазами и очень сильный господин...

– Он взял мальчика на руки и дал ему леденец, а барышня с зелёными глазами подарила игрушку.

– Совершенно верно. Я уже столько раз тебе это рассказывал, что ты наизусть выучила, - он сел рядом на охапку сена, - не скучно?

Шурочка помотала головой:

– И ты совсем не испугался?

– Вначале испугался, а потом - нет.

– А сейчас ты папы не боишься?

– С чего бы мне его бояться?
– удивился Серёжа, - твой папа - самый добрый папа в мире.

Кира покашляла.

– Вот вы где, - вышла она на середину конюшни, - я вас искала.

– Мамочка!
– рванулась к ней Шурка и замерла, - ой, я же не должна так говорить!
– и чихнула.

– Да ладно, здесь же никого нет, - успокоил её Серёжа и вдруг нахмурился, - Шурка, а ты переоделась после снежков? Ты же вся мокрая была!

– Забыла, - спряталась за Киру девочка.
– А ты сам не переоделся! Мамочка, он тоже промок.

– Во-первых, я мужчина, а мужчины не раскисают от парочки снежков. А во-вторых, ябедничать некрасиво. Быстро беги переодеваться!
– рассердился Сергей, - ты же знаешь, здесь антибиотиков нет, потому и болеть нельзя. А вдруг воспаление лёгких?! Давай, марш-марш!