Чтение онлайн

– Ну в самом деле, - продолжил он, - что могло случиться? Девочка дома, спит уже, наверное - всё-таки, - он взглянул на часы, - всё-таки половина десятого уже. Чего так уж беспокоиться? Не в первый же раз она у тебя остаётся дома. Кстати, там и горничная, и кухарка в квартире - не одна она в тёмной комнате сидит.

– Не одна, - безжизненным эхом отозвалась Кира.

– Вот и не дёргайся! Шурочка - вполне самостоятельная девочка. Она глупостей не наделает. И нечего тебе с нею так носиться! Прямо наседка с цыплёнком!

– Ах, "наседка с цыплёнком"!
– сверкнула зеленью глаз Кира и брякнула рассердившись: - болтаешь ерунду! Своих сначала заведи, а потом учи!

И осеклась, глядя в разом побелевшее и постаревшее лицо друга. Ей тут же стало нестерпимо стыдно. Как у неё только язык повернулся сказать Серёже такое?! Ведь знает же его трагедию, помнит о гибели Франсуазы, но вот не сдержала злой язык - болтнула гадость.

Она осторожно тронула Сергея за руку:

– Пожалуйста, прости меня! Не знаю, что на меня нашло. Прости!

Серёжа натужно кивнул, тоскливо глядя в сторону. Несколько минут они ехали молча, слушая, как покрикивают извозчики да фыркают лошади.

– Скажи, - задумчиво проговорила Кира, - скажи, тебе не хочется вернуться туда... ну, ты знаешь куда?

– Хочется, - он догадался, о каком "туда" она говорит, - скажем так, раньше хотелось. Но теперь, когда мы со Штефаном перевезли в Аппензель дедушку с бабушкой и они осваивают швейцарские обычаи, а дед к тому же собирается строить часовню Святой Ольги прямо в деревушке, это желание почти ушло. Там, - он выделил это "там", - у меня никого не осталось. А здесь: Шурочка, ты, Штефан, Эльза Станиславовна, Иван Фёдорович, бабуля с дедушкой - теперь мне есть, к кому возвращаться, о ком заботиться, кого любить, в конце концов.

– Я иногда думаю, сколько ещё бурь предстоит впереди. Ты только подумай, одна война, революция, другая война... А там, в семьдесят пятом, это всё уже было позади.

– А что там дальше? Никто не знает, - отозвался он.

– Ну неужели же опять может повториться весь этот ужас?

– Не этот, так другой. Люди не хотят учиться на чужом опыте, им собственный подавай. И потом, почему ты решила, что здесь будет всё именно так? Разве не видишь, что многое изменилось?

– Вижу, - сердито ответила она, - ещё как вижу! Полди, например, решил во что бы то ни стало найти своего сына, даже в Америку собирается ехать за ним.

– Вот и хорошо, пусть едет вместе с Софьей Григорьевной. Может, мы там ещё с ним встретимся. Знаю я, на кого ты сердишься. И зря!

– Нет, Серёженька, совсем не зря! Я всё ждала, что мы вернёмся к тому 1911 году, с которого всё и началось. Будет конец февраля с мокрым снегом и сильным ветром, будет шумная компания студентов, горячий самовар, чашка чая. И он, такой серьёзный, такой спокойный, ласковый и внимательный... А вместо этого я вижу, как он страдает над этой мерзкой Дашенькой. Это как, нормально? И к тому же сегодня уже 27 февраля. А он ничего не помнит! Там на картине, которую он написал, появилось число "27". Это ведь ему было послание, это для него было предназначено. Думаешь, он вспомнил, что именно двадцать седьмого февраля мы познакомились в Одессе? Ничего подобного, не вспомнил. Понимаешь, он другой. Вот я принесла ему наши кольца. И он узнал их. Видишь, надел мне на палец, даже себе надел. Но тут появилась эта Дашенька, и он, как зачарованный, как привязанный, побежал за нею. Только что он был такой, как прежде, и раз - мгновенно изменился.

– И всё же надо уметь ждать.

– Ах, оставь ты этот тон. "Уметь ждать!" Да моя жизнь вся состоит из "ждать и надеяться". И ещё из папенькиного "истинного шляхтича" ... Да, возможно, я тороплю события. Это с твоей точки зрения. Но, Серёженька, в нашей ситуации дело вовсе не в торопливости. Торопи - не торопи, не имеет значения. Разве ты не видишь, Штефан только наполовину тот, прежний. А может, и не наполовину? Можно тысячу лет ждать, когда он станет прежним, тем, кого я знала. Ждать и надеяться. И ничего за тысячу лет не изменится, потому что он другой человек. И это мне наказание за то, что я разбила головоломку. Разве ты не понял, Серёженька, это же не просто красивая игрушка была? Это была, как бы найти нужное слово?
– модель что ли, модель разных миров. А я взяла и разбила все эти сверкающие миры. Вот меня и наказали.

– Ну ты и напридумывала себе!
– протянул Сергей, - разве ты не помнишь, что рассказывал Баумгартен?

– А ты поверил ему?
– усмехнулась Кира, - это была всего лишь красивая сказка, Серёженька, всего лишь сказка.

Он недоверчиво уставился на неё:

– С чего ты решила?

Извозчик подкатил к воротам, где вовсю светили медные фонари. Кира подняла голову к окнам квартиры и схватила Сергея за руку:

– Смотри!

Все окна были ярко освещены: и гостиная, и кабинет, и столовая, и комната Киры, и комната Софьи Григорьевны, и даже детская - вся большая квартира была залита светом.

– Что за чёрт!
– процедил сквозь зубы Сергей, сунул не глядя извозчику деньги и бросился за Кирой. Извозчик, разглядев бумажку, только крякнул и взмахнул кнутом над лошадкой, решив поскорее убраться, пока барин не передумал и не потребовал сдачи.

Дома Киру ждала горькая новость: Шурочка пропала. И горничная, и кухарка в один голос твердили, что Шурочка выпила своё молоко, почистила зубы и пошла спать. Горничная заходила к ней, чтобы поправить одеяло. Ребёнок спал, и кошка лежала рядом с нею. Но когда горничная заглянула ещё раз, девочки в кровати не оказалось. Они стали её искать по квартире - мало ли, может, ей пришла в голову мысль поиграть таким образом, спрятавшись от всех. Нет, Шурочки в квартире не было.

Кира, как безумная, пробежала по комнатам. Шурочка исчезла. В детской пушистая кошка спокойно спала на подушке, на прикроватной тумбочке светилось и жило своей жизнью зеркальце. Кира машинально глянула в него: радужный мир переливался и искрился.

– Ну что?
– сунулся к ней Сергей, - есть записка?

Кира покачала головой и без сил опустилась на Шуркину постель. Её охватило странное оцепенение, ноги-руки онемели, голова стала лёгкой, как воздушный шарик. Видимо, её вид произвел на Серёжу впечатление, и он приказал горничной живо принести коньяк. А когда та на подносике принесла почти полный бокал, взял его и поднёс к посеревшим Кириным губам.

– Выпей!
– приказал он.

Кира никак не отреагировала. Тогда он зажал ей нос и влил жидкость в горло. И не отпускал, пока она не глотнула. Потом повторил операцию. Кира замотала головой, закашлялась так, что слёзы выступили, она отпихнула Сергея:

– Не хочу! Пусти!

– Ну вот, кажется, ты очнулась, - и Сергей опрокинул себе в рот оставшийся коньяк, - давай попытаемся успокоиться и подумаем, куда Шурочка могла пойти. Сядь и сосредоточься.

Кира подчинилась. Сейчас она цеплялась за его решительный и рассудительный тон, как за соломинку.

– Понимаешь, она сегодня весь день куксилась, капризничала, - Кира шмыгнула носом, у неё от коньяка шумело в голове и заплетался язык, - вот как начала вчера капризничать, так сегодня и продолжила. И всего-то я попросила её сложить свою дорожную сумку, так она легла на кровать носом к стенке и даже обедать не вышла. Уж и подходила к ней, и звала - никакой реакции. И вижу, что не больна, - просто лежит и о чём-то своём размышляет. А уже перед твоим приходом вдруг поднялась, поужинала. Весёленькая такая была ...