Чтение онлайн

Воспитателей не бывает. — Человек мыслящий может говорить только о самовоспитании. Воспитание молодёжи со стороны взрослых — либо эксперимент над кем-то ещё неизвестным, непознаваемым, либо полное нивелирование, предназначенное для того, чтобы приспособить новое существо, каким бы оно ни было, к господствующим привычкам и обычаям: стало быть, в том и другом случае нечто недостойное мыслителя, творение родителей и учителей, то, что один из отважно-честных мыслителей назвал nos ennemis naturels [85] . — В один прекрасный день, когда, по общему мнению, человек уже давно воспитан, он открывает самого себя: тогда-то и начинается дело мыслителя, тогда-то и настаёт пора звать его на помощь — не в качестве воспитателя, а как воспитавшего себя человека, обладающего опытом.

Сострадание юности. — Нам бывает жалко, когда мы слышим, что у одного юноши уже выпадают зубы, а другой слепнет. А если бы мы знали обо всём необратимом и безнадёжном во всей его натуре — насколько же велико было бы тогда наше сожаление! — Но отчего мы при этом, в сущности, страдаем? Оттого, что юность должна продолжать то, что мы начали, а всякий вред и надлом её сил, того и гляди, нанесёт ущерб нашему делу, которое вот-вот перейдёт в её руки. Это сожаление о плохой гарантии нашему бессмертию: или, если мы чувствуем себя лишь исполнителями миссии, возложенной на нас человечеством, сожаление о том, что эта миссия перейдёт в руки более слабые, чем наши.

Возрасты жизни. — Сравнение четырёх времён года с четырьмя возрастами жизни — это достопочтенная глупость. Никакому времени года не соответствуют ни первые, ни последние двадцать лет жизни — если, конечно, проводя такое сравнение, не довольствоваться представлением о белизне волос и снега и подобными играми красок. Первые двадцать лет — это подготовка к жизни вообще, ко всему году жизни, своего рода затяжной новогодний праздник; а последние двадцать лет огладываются, осознают, приводят к строю и гармонии всё пережитое до сих пор: вот так же, только в миниатюре, мы делаем в каждый новогодний праздник с ушедшим годом. Но между ними и впрямь простирается время, которое напрашивается на сравнение с временами года: время между двадцатью и пятьюдесятью годами (если вести счёт целыми десятилетиями, хотя само собой понятно, что каждый должен уточнить для себя эти грубые рамки, сообразуясь со своим опытом). Эти три десятилетия соответствуют трём временам года: лету, весне и осени — зимы в человеческой жизни не бывает, если только не называть зимой, увы, нередко наступающие суровые, холодные, одинокие, мало обещающие, бесплодные полосы болезни. Годы от двадцатого до тридцатого: горячие, душные, грозовые, пышно произрастающие, утомляющие, годы, когда человек восхваляет прожитый день, утирая со лба пот: годы, когда работа кажется нам тяжёлой, но такой нужной, — эти годы от двадцати до тридцати суть лето жизни. Зато следующие десять — это весна: воздух то слишком тёпел, то слишком холоден, постоянно движется и возбуждает, повсюду течёт сок, дружно растут листья, благоухают цветущие деревья и кусты, много пленительных утр и ночей, работа, для которой нас пробуждают птичьи песни, настоящая работа по душе, своего рода наслаждение собственным здоровьем, усиленное предвкушающими надеждами. И, наконец, годы от сорока до пятидесяти: таинственные, как всё замершее; подобные высокой и широкой горной равнине, по которой гуляет свежий ветер; ясное безоблачное небо над нею, неизменно глядящее с тою же кротостью весь день вплоть до ночи: время урожая и глубочайшего веселья — это осень жизни.

Женский ум в нынешнем обществе. — Как женщины нынче думают о мужском уме, можно судить по тому, что при всём своём умении украшаться они думают сначала о чём угодно, только не о том, чтобы специально подчеркнуть присутствие ума в выражении своего лица или его отдельных чертах: наоборот, они всё это прячут, зато хорошо умеют придавать себе выражение жадной чувственности и глуповатости, к примеру, зачёсывая волосы на лоб, — особенно если этих качеств им не хватает. Их уверенность в том, что ум в женщине отпугивает мужчин, доходит до того, что они сами предпочитают отрицать у себя остроту ума и нарочно навлекать на себя славу недалёких; этим они, вероятно, пытаются сделать мужчин более доверчивыми: тогда вокруг них словно ширится мягкий приглашающий сумрак.

Величие и бренность. — Наблюдающего трогает до слёз мечтательно-блаженный взгляд, которым молодая красивая жена смотрит на своего супруга. При этом его охватывает осенняя грусть — по поводу как величия, так и бренности человеческого счастья.

Жертвенность. — Иные женщины обладают intelletto del sacrifizio [86] и не рады жизни, если супруг не хочет приносить их в жертву: ведь тогда они не знают, что делать со своим разумом, — и неожиданно из жертвенного животного превращаются в жреца, творящего жертвы.

Неженское. — «Глупа, как мужчина», говорят женщины; «труслив, как баба», говорят мужчины. Глупость в женщине — неженское качество.

Мужской и женский темпераменты и смертность. — У мужского пола темперамент хуже, чем у женского, — это следует из того, что дети мужского пола больше подвержены смертности, чем дети женского пола, очевидно, потому, что они с большей лёгкостью «выходят из себя»: их необузданность и неуживчивость обостряют любой недуг, и он становится смертельным для них.

Эпоха циклопических построек. — Европа неудержимо демократизируется, и кто этому противится, всё равно использует здесь те самые средства, которые каждому предоставила лишь идея демократии, делая такие средства даже более удобными и сильными: а самые заклятые враги демократии (то есть революционные умы), кажется, существуют только для того, чтобы страхом, который они внушают, всё быстрее подгонять различные партии вперёд по пути демократии. Да и впрямь можно струхнуть перед теми, кто теперь сознательно и честно готовит такое будущее: есть в их лицах что-то безотрадное и однообразное и, кажется, даже их мозг занесён серой пылью. И всё же может случиться, что потомки когда-нибудь посмеются над этими нашими страхами, думая о демократической работе ряда поколений примерно так же, как мы — о строительстве каменных дамб и оборонительных стен, — как о деятельности, которая неизбежно оставляет на одеждах и лицах много пыли и неминуемо делает немного тупоумными и самих рабочих; но кто из-за этого захочет, чтобы такое дело осталось несделанным? Кажется, что демократизация Европы — звено в цепи тех чудовищных профилактических мероприятий, какие представляет собою идея нового времени и какими мы отличаемся от средневековья. Вот и настала эпоха циклопических построек! Наконец-то стал надёжным фундамент для безопасного строительства будущего! Плодоносные поля культуры впредь не могут быть смыты за одну ночь дикими и бессмысленными горными потоками! Идёт постройка каменных дамб и оборонительных стен против варваров, против эпидемий, против телесного и умственного порабощения! И всё это поначалу понимается буквально и грубо, но мало-помалу начинает пониматься во всё более возвышенном и духовном виде, так что все указанные здесь мероприятия предстают глубокомысленными общими приготовлениями наилучшего мастера садового искусства, который сможет приступить к своей настоящей задаче лишь тогда, когда будут полностью решены те задачи! — Правда, при огромных временных расстояниях, отделяющих тут средство от цели, при отчаянном, неимоверном труде, напрягающем силы и ум целых столетий, труде, нужном уже только для того, чтобы создать или раздобыть каждое отдельное средство, нельзя предъявлять нынешним рабочим слишком суровых требований, если они во всеуслышание заявляют, что стена и шпалеры уже и есть предел и последняя цель; ведь пока никто не видит садовника и плодовые деревья, ради которых существуют эти шпалеры.

Право всеобщего голосования. — Народ не давал себе права на всеобщее голосование: всюду, где оно действует, он его получил и принял на время. Но в любом случае у него есть право отказаться от этого права, если оно не отвечает надеждам народа. Кажется, сейчас это всюду и происходит: ведь когда при решении какого-нибудь вопроса, где оно применяется, к избирательным урнам приходит едва две трети имеющих право голоса, а иногда не является и простое большинство голосующих, то это — вотум недоверия ко всей системе голосования. — Тут надо судить даже ещё намного строже. Закон, гласящий, что простое большинство выносит окончательное решение по вопросам общественного блага, не может стоять на том же фундаменте, который благодаря ему же ещё только должен быть построен: он безусловно нуждается в фундаменте более широком, а таким фундаментом выступает полное единогласие. Всеобщее избирательное право не может быть только выражением воли простого большинства: изъявить свою волю должна вся страна. Поэтому чтобы снова отказаться от него как негодного, достаточно уже несогласия ничтожного меньшинства: и как раз таким несогласием является неучастие в голосовании, которое рушит всю систему голосования. «Абсолютное вето» отдельного человека, или, чтобы уж не мелочиться, вето нескольких тысяч человек нависает над этой системой, как непреклонность правосудия: пользуясь им, каждый раз следует, в соответствии с долей голосующих от общего числа избирателей, сперва доказать, что эта система ещё легитимна.

Скверная логика. — Как скверно люди пользуются логикой в незнакомых им областях, даже если, будучи учёными, они прекрасно освоились с нею в своей! Это просто позор! Вот почему именно этой плохой логике принадлежит последнее слово во всемирных процессах, в политике, во всём неожиданном и настоятельном, что приносит с собою почти каждый день: ведь никто досконально не разбирается в том новом, что появилось за ночь; все политические спекуляции, даже если в них пускаются величайшие государственные деятели, — не более чем импровизации на авось.

Предпосылки машинного века. — Пресса, машина, железные дороги, телеграф — предпосылки, извлечь из которых выводы на тысячу лет вперёд ещё никто не отваживался.

Тормоз для культуры. — Когда мы слышим, что там у мужчин нет времени на продуктивные занятия; учения и парады отнимают у них весь день, а остальное население должно их кормить и одевать, их же костюмы крикливы, часто пёстры и нелепы; там признаются лишь немногие отличительные особенности, а люди подобны друг другу больше, чем где-либо ещё, либо же с ними обращаются как с подобными; там требуют послушания и слушаются без рассуждений: отдают приказы, но как огня боятся убеждать; там немного наказаний, но эти немногие суровы и быстро доходят до последнего, самого страшного; величайшим преступлением там считается предательство, а критиковать недостатки решаются только самые смелые; отдельные человеческие жизни ценятся там дёшево, а честолюбие нередко принимает такие формы, что угрожает жизни; — тот, кто всё это услышит, тотчас скажет: «Это картина общества варварского, находящегося в опасности». Возможно, кто-то добавит: «Тут изображена Спарта»; но кто-нибудь призадумается и сделает ошибочный вывод, будто тут описана наша современная армия, какой она существует посреди нашей культуры и общества, имеющих другую природу, — как живой анахронизм, как изображение варварского, находящегося в опасности общества (которое уже упоминалось), как посмертное творение прошлого, способное послужить колёсам настоящего лишь тормозом. — Между тем и тормоз для культуры бывает в высшей степени необходим: а именно, когда всё дело слишком быстро катится под гору или, как, возможно, в данном случае, слишком быстро идёт в гору.

Больше уважения к знающим! — При конкуренции труда и продавцов публика сделалась судьёй над ремеслом: но у неё нет строгой компетентности, и она судит по внешнему виду товаров. Следовательно, при господстве конкуренции будет возрастать искусство видимости (и, возможно, вкуса), зато, вероятно, упадёт качество всех продуктов. Следовательно, если только разум не упадёт в цене, когда-нибудь такой конкуренции будет положен конец, а победу над нею одержит какой-то новый принцип. О ремесле должен судить лишь мастер-ремесленник, а публика должна зависеть от своей веры в личность и честность того, кто выносит суждение. Поэтому не должно быть никакой анонимной работы! Поручителем за неё должен быть как минимум какой-нибудь знаток дела, и если имени производителя на товаре не будет или оно ни о чём не говорит публике, он должен в виде залога ставить своё имя. Доступность продукта — ещё одна разновидность видимости и обмана для профанов, ведь только долговечность решает, что вещь доступна — и насколько она доступна; но судить о ней трудно, а уж профану в ремесле и подавно невозможно. — Итак: приоритет нынче отдаётся тому, что бьёт в глаза и стоит недорого, — а это, естественно, продукты машинной работы. Зато машина со своей стороны как причина величайшей скорости и небрежности изготовления благоприятствует самым продаваемым товарам: в противном случае она не дала бы заметной прибыли; она употреблялась бы слишком мало и слишком часто останавливалась бы. Но что будет самым продаваемым — об этом, как уже сказано, судить публике: оно должно быть как можно более обманчивым, то есть тем, что сначала кажется хорошим, а затем кажется и доступным. Стало быть, и в сфере труда нашим лозунгом должно быть: «Больше уважения к знающим!»