Чтение онлайн

Благоразумие и успех. — Благоразумие, великое качество, в сущности, добродетель всех добродетелей, их прабабка и царица, в обычной жизни отнюдь не всегда пользуется успехом, и жених, который домогался бы этой добродетели лишь ради успеха, почувствовал бы себя обманутым. А люди практические считают его подозрительным и путают с коварством и ханжеской хитростью: а тот, кому благоразумия, напротив, явно не хватает — человек, который без раздумий берётся за дело да и промахивается, — пользуется славой честного, надёжного малого. Стало быть, практические люди не любят благоразумных, считая, что те представляют для них опасность. С другой стороны, благоразумных часто воспринимают как людей боязливых, робких, педантичных — непрактичные сибариты находят их как раз неприятными, поскольку те не живут, подобно им самим, на авось, не думая о своём поведении и об обязанностях: благоразумные появляются в среде непрактичных как их воплощённая совесть, и ясный день при виде первых меркнет в глазах вторых. И когда успех и любовь окружающих обходят благоразумных людей стороной, они всегда могут говорить себе в утешение: «Такие уж высокие налоги приходится мне платить за обладание самым ценным благом среди людей — но дело того стоит!»

Et in Arcadia ego [88] . — Я глядел вниз, поверх волнующихся складок холмов, на молочно-зелёное озеро, сквозь пихты и мрачные от старости ели: всевозможного вида обломки скал вокруг меня, пестреющая цветами и травами земля. Стадо двигалось передо мной, растягиваясь и рассыпаясь; отдельные коровы и их группы подальше, в резком свете вечерней зари, рядом с хвойником; другие ближе, темнее; всё — в спокойствии и вечерней сытости. Часы показывали половину шестого. Бык стада вошёл в белопенный ручей и медленно двинулся по его бурному току, противясь и поддаваясь: так он, видно, доставлял себе какое-то яростное удовольствие. Пастухами были два спалённых солнцем создания с Бергамских Альп: девочка одета почти так же, как мальчик. Слева стены скал и снежные поля над широкими полосами леса, справа два чудовищных обледенелых зубца, высоко надо мною, плывущих в дымке солнечного воздуха, — всё велико, тихо и светло. Вся эта красота вызывала дрожь и немое благоговение перед моментом своего откровения; невольно, так, будто нет ничего более естественного, мысленно видишь в этом чистом, чётком мире света (в котором нет никакого томления, ожидания, где не надо глядеть ни в прошлое, ни в будущее) греческих героев; тут нужно ощущать ту же атмосферу, что ощущал Пуссен, ощущать как его ученик, — героическую и в то же время идиллическую. — Вот так некоторые люди и жили, так они постоянно вчувствовались в мир, а мир вчувствовали в себя, и был среди них один из величайших людей, открывший героико-идиллический вид философствования: Эпикур.

Считать и измерять. — Видеть сразу много вещей, соотносить их друг с другом, подводить им общий баланс и быстро извлекать из них вывод, достаточно надёжно высчитывая их конечный итог, — такое умение составляет решающее качество великих политиков, полководцев, купцов: коротко говоря, это умение быстро считать в уме. Видеть пред собой одно дело, находить в нём единственный мотив своих поступков и судью всех остальных — это решающее качество героев, равно как и фанатиков; иными словами, это сноровка в измерении одною меркой.

Не смотреть не вовремя. — Пока что-то переживаешь, надо полностью отдаваться переживанию, закрывая глаза, то есть не быть внутри переживания ещё и наблюдателем. Ведь это нарушит хорошее пищеварение переживания, и вместо мудрости ты получишь только индижестию{168}.

Из практики мудрецов. — Чтобы стать мудрым, нужно намеренно идти на некоторые переживания, иначе говоря, бросаться им в пасть. Разумеется, это куда как опасно; иные «мудрецы» оказывались при этом съеденными.

Умственное переутомление. — Бывает, мы проявляем к людям равнодушие и холодность, что воспринимается как жестокость, как изъян характера, но часто оказывается только результатом умственного переутомления: из-за него нам безразличны или противны и другие, и мы сами.

«Одно только нужно».{169} — Если ты умён, для тебя важно только одно: сохранять веселие души. — Эх, добавил некто, если ты умён, то лучше всего тебе быть мудрым.

Проявление любви. — Некто сказал: «Я никогда не размышлял глубоко о двух людях: и это говорит о моей любви к ним».

Как люди пытаются исправлять плохие аргументы. — Иные подбрасывают вслед своим плохим аргументам частицы своей личности, словно благодаря этому те пойдут более верным путём, превратившись в аргументы прямые и хорошие: совсем как игроки в кегли, которые, бросив шар, стараются подправить его траекторию, жестикулируя и размахивая руками.

Законность. — Мало быть образцовым человеком в отношении прав и собственности, к примеру, если мальчишка не крадёт фрукты в чужом саду, а взрослый не бегает по некошеным лугам, — чтобы привести здесь мелочи, которые, как известно, дают лучшие демонстрации образцовости этого рода, чем вещи более важные. Этого мало: тогда человек — всё ещё «юридическое лицо», обладающее той степенью нравственности, на какую способно даже «общество», то есть сбитая воедино людская куча.

Человек! — Что такое тщеславие самого тщеславного человека в сравнении с тщеславием самого скромного, когда он чувствует себя «человеком» посреди природы и общества!

Самонужнейшая гимнастика. — Способность быть себе хозяином в больших делах дробится и исчезает, если человеку не хватает её в малых. Каждый день испорчен и грозит порчей следующему, если хотя бы раз в день не отказываешь себе в какой-нибудь мелочи: такая гимнастика необходима, если хочешь доставлять себе удовольствие быть себе хозяином.

Способность терять себя. — Как только ты себя нашёл, нужно научиться время от времени себя терять — а потом находить снова: если, конечно, ты человек мыслящий. Ведь такому вредно навсегда быть привязанным к одной и той же личности.

Когда необходимо расставаться. — Надо уметь хотя бы на время расставаться с тем, что ты хочешь познать и измерить. Лишь отойдя от города, ты увидишь, насколько его башни возвышаются над домами.

В полдень. — Странная мания покоя, которая может длиться месяцы и годы, в полдень жизни овладевает тем, кому было даровано её кипучее и бурное утро. Вокруг него ширится тишина, голоса звучат глухо, всё глуше; отвесные лучи солнца падают на него. На укромной лесной лужайке он видит спящего великого Пана; все вещи природы заснули вместе с ним, храня на лицах выражение вечности, — так ему кажется. Он ничего не хочет, он ни о чём не заботится, сердце его замерло, и только глаза его живут — это смерть с неспящими глазами. Тогда человек видит много такого, чего прежде не видел, и на всё, что он видит, наброшена сеть из света, под которой оно словно погребено. Он ощущает при этом счастье, но счастье это тяжёлое-тяжёлое. — Тут, наконец, деревья начинает шевелить ветер, полдень минует, жизнь снова становится для него привлекательной, жизнь с незрячими глазами, а за нею шумно несётся её свита: желания, обман, забвение, наслаждение, уничтожение, тление. И вот уж наступает вечер, ещё более кипучий и бурный, чем утро. — Длительные состояния познания кажутся человеку подлинно деятельному почти жуткими и болезненными, но никак не неприятными.

Остерегаться своего портретиста. — Большому живописцу, схватившему и изобразившему в портрете лицо и глаза человека в их наивысшей выразительности, в жизни, позднее, этот же человек почти всегда представляется всего лишь карикатурой.

Два основных закона новой жизни. — Первый основной закон: следует ориентировать жизнь на самое надёжное, доказуемое, а не на самое отдалённое, неопределённое, расплывающееся облаками на горизонте, как делалось прежде. Второй основной закон: прежде чем наладить свою жизнь, придав ей окончательное направление, необходимо установить градацию ближайшего и близкого, надёжного и менее надёжного.