Чтение онлайн

Опасность для монархов. — У демократии есть способ сделать бессмысленной королевскую и императорскую власть без всякого насилия, только с помощью постоянного законного давления, — оно будет оказываться до тех пор, пока от этой власти не останется нуль, или, возможно, если угодно, пока она не будет иметь смысл любого нуля, который, сам по себе будучи ничем, в десятки раз увеличивает число, если подставить его к нему с правой стороны. Императорская и королевская власть останется в таком случае роскошным украшением на простом и функциональном одеянии демократии, красивым излишком, который она себе позволяет, пережитком всего исторически достопочтенного убранства праотцев, даже символом самой истории, — и это её уникальное положение окажется чем-то в высшей степени действенным, если, как уже сказано, она не останется сама по себе, а будет поставлена на правильное место. — Чтобы избежать опасности такого обессмысливания, нынешние короли прочно держатся зубами за своё положение военных князей: а для этого им нужны войны, то есть исключительные условия, при которых не действует упомянутое медленное законное давление демократических властей.

Учителя — необходимое зло. — Между умами продуктивными и голодными, воспринимающими должно быть как можно меньше людей! Ведь посредники почти непроизвольно фальсифицируют питание, которое передают: кроме того, за своё посредничество они хотят слишком большого вознаграждения для себя, и этот излишек, стало быть, отнимается у оригинальных, продуктивных умов, а заключается он в интересе, восхищении, времени, деньгах и прочем. — Итак: учителей надо считать на худой конец необходимым злом, точь-в-точь как торговцев: злом, которое следует уменьшать, насколько возможно! — И если главная причина нынешнего бедственного состояния Германии состоит, видимо, в том, что слишком многие живут и хотят жить хорошо торговлей (то есть стремятся насколько возможно снизить цену для производителя и насколько возможно увеличить её для потребителя, чтобы извлечь прибыль от как можно большего ущерба для обоих), то главную причину бедственного состояния в сфере интеллекта, безусловно, можно усматривать в преизбытке учителей: из-за него-то они и учат так мало и так плохо.

Налог на уважение. — Людям, которых мы лично знаем и уважаем, будь то врачи, художники, ремесленники, которые делают какую-то работу для нас, мы охотно платим так много, как только можем, а нередко даже больше, чем можем: зато людям неизвестным — так мало, как только получится. Тут идёт борьба, в которой каждый борется и заставляет бороться с собой за пядь земли. Когда для нас работают знакомые, в их работе есть что-то неоплатное — чувство и изобретательность, вложенные в неё ради нас: и нам кажется, что мы не можем выразить своё признание этого иначе, чем своего рода самопожертвованием с нашей стороны. — Самый большой налог — это налог на уважение. Чем больше воцаряется конкуренция и люди покупают у незнакомых, работают для незнакомых, тем этот налог ниже, — а ведь именно он-то и является показателем высокого уровня, на котором общаются человеческие души.

Средство для достижения подлинного мира. — Ни одно правительство нынче не признается, что содержит армию, чтобы удовлетворять свои случайные завоевательские прихоти; оно хочет показать, что армия нужна ему для обороны. В качестве адвоката оно призывает мораль, которая санкционирует самооборону. Но это означает: себе мы приписываем нравственность, а соседу — безнравственность, потому что его нужно представить охочим до нападений и завоеваний, в то время как нашему государству неминуемо приходится думать о средствах самообороны; кроме того, мы, объясняя, почему нам нужно войско, объявляем его, точно так же, как и наше государство, отрицающего наступательную политику и в свой черёд содержащего армию якобы только в оборонительных целях, лицемером и коварным преступником, который спит и во сне видит, как бы напасть на невинную и неловкую жертву без всяких сражений. Вот так нынче все государства и противостоят друг другу: они предполагают плохой образ мыслей у соседа и хороший — у себя. Но такая предпосылка бесчеловечна, она так же плоха, как война, и даже ещё хуже: мало того, в своей основе она — уже призыв к войне и её причина, ведь, как говорилось выше, она приписывает соседу безнравственность, а потому, видимо, провоцирует враждебное к нему умонастроение и враждебность на деле. От доктрины армии как средства самообороны необходимо отречься так же основательно, как и от завоевательских поползновений. И, возможно, придёт когда-нибудь великий день, когда народ, отличившийся в войнах и победах, в самой эффективной постановке военного дела и военной науки и привыкший приносить всему этому самые тяжёлые жертвы, по собственной воле воскликнет: «Мы ломаем свой меч!» — и вся его военная организация рухнет до последних оснований. Добровольно лишиться обороны, быв самой обороноспособной нацией, и сделать это совершенно сознательно — вот средство для достижения подлинного мира, который неизменно должен зиждиться на мирном образе мыслей: в то время как так называемый вооружённый мир, который теперь популярен во всех странах, есть образ мыслей раздора, не доверяющий ни себе, ни соседям и не кладущий оружия и из ненависти, и из страха. Лучше погибнуть, чем ненавидеть и бояться, и вдвойне лучше погибнуть, чем заставлять ненавидеть и бояться себя, — когда-нибудь это должно стать даже самым категоричным правилом для каждого общества, обладающего государством! — У наших народных избранников, как известно, не хватает времени на раздумья о природе человека: иначе они поняли бы, что трудятся напрасно, когда трудятся над «постепенным снижением бремени вооружений». Наоборот: лишь когда такого рода нужда обостряется до предела, ближе всего становится и своего рода Бог — только он и может тут помочь. Знамя войны может быть уничтожено лишь одним махом, ударом молнии: но молнии, как вам известно, падают из облаков — и с вышины. —

Компенсируется ли собственность справедливостью. — Когда люди начинают остро переживать несправедливость, порождаемую собственностью — а стрелка великих часов регулярно возвращается на то же место, — то говорят о двух способах помочь этой беде: это, во-первых, равное распределение собственности и, во-вторых, упразднение частной собственности и её обобществление. Последнее средство особенно по нраву нашим социалистам, которые никак не могут простить одному древнему иудею слов «не укради». Согласно их учению, седьмой закон, наоборот, должен звучать так: «не обладай». — Попытки воспользоваться первым рецептом часто предпринимались в старые времена — правда, всегда только в миниатюре, но зато так неудачно, что и мы можем извлечь из этого поучительные выводы. Легко сказать «равные земельные наделы»; но сколько ожесточённости порождают необходимые для этого разделы и межевания, потеря издавна почитавшегося владения, сколько священных чувств получают при этом жестокие раны и приносятся в жертву! Перекапывая межевые камни, люди перекапывают и нравственность. И, опять-таки, сколько новой ожесточённости среди новых владельцев, сколько ревности и косых взглядов, ведь двух по-настоящему равных наделов не бывает, а если бы и были, то человеческая зависть к соседу не поверила бы в их равенство. А ведь как долго сохранялось это отравленное уже в корне и нездоровое равенство! На протяжении немногих поколений в одном месте один надел, переходя по наследству, приходился на пять человек, в другом — пять наделов на одного: а в случае, если благодаря жёстким законам о наследовании таких неполадок удавалось избежать, хозяева равных земельных наделов хотя и встречались, но между ними были бедные и недовольные, у которых не было ничего, кроме зависти к родственникам и соседям, а также страстного желания перевернуть порядок вещей. — А если, следуя второму рецепту, обобществить частную собственность, превратив отдельного человека всего лишь во временного арендатора, то пахотная земля пропадёт вообще. Ведь ко всему, чем человек владеет лишь на время, он относится без заботы и самоотдачи, он обращается с такой собственностью эксплуататорски, как хищник или как безалаберный мот. Если Платон думает, будто корысть исчезнет вместе с собственностью, то ему надо возразить, что после упразднения корысти у человека в любом случае не останется и его четырёх кардинальных добродетелей{167}, и приходится сказать: самая страшная чума не нанесла бы человечеству такого вреда, как тот, что в один прекрасный день причинило бы ему исчезновение тщеславия. Без тщеславия и эгоизма — чем были бы человеческие добродетели? Это прозрачный намёк на то, что последние — лишь имена и маски первых. Платонов утопический основной мотив, на который всё ещё продолжают петь нынешние социалисты, зиждется на недостаточном знании человека: ему не хватало знания истории моральных чувств, понимания происхождения хороших, полезных качеств человеческой души. Добро и зло представлялись ему, как и всей древности, наподобие чёрного и белого, то есть он верил в радикальное отличие добрых и злых людей, хороших и плохих качеств. — Чтобы внушить на будущее больше доверия к собственности, чтобы сделать её более нравственной, нужно дать возможность приобретать небольшой достаток путём труда, но препятствовать быстрому обогащению без усилий; нужно забрать все виды транспорта и торговли, благоприятствующие накоплению большого достатка, а это значит, главным образом — торговлю деньгами, из рук частных собственников и частных обществ, и считать угрозой обществу как чрезмерно имущих, так и неимущих.

Стоимость труда. — Если определять стоимость труда, исходя из того, сколько на него затрачено времени, прилежания, добросовестности или небрежности, упорства, находчивости или лености, честности или показного усердия, то найденная стоимость никогда не будет справедливой; ведь на чашу весов нужно поставить всю личность человека, а это невозможно. Тут вполне уместно сказать «не судите». Но ведь оценкой труда недовольны те, чьё требование справедливости мы слышим сегодня. Размышляя дальше, мы обнаружим, что ни один человек не несёт ответственности за свой продукт — свой труд: стало быть, отсюда никак не следует и заслуга, а всякий труд хорош или плох настолько, насколько и должен быть при таком-то или таком-то соотношении сил и слабостей, знаний и потребностей. Рабочий не выбирает, работать ли ему и если работать, то как. Высокая оценка труда создана лишь более широким и более узким пониманием пользы. То, что мы нынче называем справедливостью, в этой области весьма уместно как хорошо усовершенствованная полезность, не только учитывающая момент и эксплуатирующая обстоятельства, но думающая и об устойчивости всех условий, а потому имеющая в виду и благо рабочих, их телесную и душевную удовлетворённость, — с тем, чтобы они и их потомки хорошо работали и на наших потомков, оставаясь надёжными на время, превышающее срок одной человеческой жизни. Эксплуатация рабочих, как сейчас понимают, была глупостью, хищническим отношением за счёт будущего, угрозой обществу. Теперь уже дело чуть ли не дошло до войны: и во всяком случае издержки на поддержание мира, на заключение соглашений и достижение доверия отныне будут очень велики, поскольку была очень велика и длилась очень долго глупость эксплуататоров.

Об изучении общества как тела. — Для тех, кто сейчас в Европе, а особенно в Германии, хочет изучать экономику и политику, самое скверное состоит в том, что фактические условия иллюстрируют не правила, а исключения или переходные и начальные стадии. Поэтому нужно сначала научиться закрывать глаза на фактическое положение вещей и, к примеру, направлять взгляд вдаль, на Северную Америку, туда, где ещё можно видеть своими глазами и застать на месте начальные и нормальные движения общественного тела, если будет на то желание, — в то время как в Германии для этого потребуются трудные исторические разыскания или, как уже упоминалось, бинокль.

В каком смысле машина унижает. — Машина безлична, она лишает труд чести, того индивидуально удачного и ошибочного, что присуще любому ручному труду, то есть заключённой в нём капли человечности. Прежде любая покупка ремесленных товаров была отличием изготовивших их ремесленников, знаками которых мы себя окружали: домашняя утварь и одежда становились поэтому символическим выражением взаимного уважения и личной связи — а нынче мы живём, сдаётся, исключительно в условиях анонимного и безличного рабства. — Не следует платить слишком дорого за облегчение труда.

Карантин на столетия. — Демократические институты — это карантины против старой чумы тиранических влечений: в качестве таковых они чрезвычайно полезны и чрезвычайно скучны.

Самый опасный из сторонников. — Самый опасный из сторонников — тот, отпадение которого приведёт к гибели всей партии: иными словами, это наилучший сторонник.

Судьба и желудок. — Одним бутербродом больше или меньше в желудке жокея — и, бывает, от этого зависят результаты скачки и ставок, то есть счастье или несчастье для тысяч людей. — Покуда судьбы народов зависят от дипломатов, желудки дипломатов всегда будут предметом патриотических забот. Quousque tandem [87] —

Победа демократии. — В наши дни все политические силы пытаются эксплуатировать страх перед социализмом, чтобы укрепить собственные позиции. Но длительную выгоду отсюда извлекает всё же только демократия: ведь все партии вынуждены сейчас льстить «народу», предоставляя ему всяческие льготы и свободы, благодаря чему он в конце концов сделается всемогущим. Народ как нельзя более далёк от социализма как учения об изменении условий приобретения собственности: а если только он когда-нибудь подавляющим большинством голосов в своих парламентах получит инструмент для завинчивания налоговых гаек, то с помощью прогрессивного налога набросится на верхушку капиталистов, купцов и биржевиков и действительно постепенно создаст среднее сословие, которое сможет забыть о социализме, как о побеждённой болезни. — Практическим результатом этой распространяющейся демократизации будет прежде всего союз европейских народов, в котором каждый отдельный народ получит границы, соответствующие географической целесообразности, и будет иметь положение кантона с его особыми правами: а с историческими воспоминаниями прежних народов при этом будут считаться очень мало, поскольку пиетет по отношению к ним мало-помалу будет до основания искоренён при господстве демократического принципа с его страстью к нововведениям и экспериментам. Исправления границ, которые окажутся при этом необходимыми, будут проводиться так, чтобы идти на пользу больших кантонов и одновременно на пользу всего союза, а не ради памяти о какой-нибудь седой старине. Найти основания для таких исправлений будет задачей будущих дипломатов, которые в то же время должны быть исследователями культуры, агрономами, экспертами в области сообщений и опираться не на армии, а на причины и соображения пользы. Лишь тогда внешняя политика будет неразрывно связана с внутренней: в то время как сейчас последняя всё ещё поспевает вслед за своей гордой повелительницей, собирая в жалкую корзинку отдельные колосья, оставшиеся после жатвы первой.

Цель и средство при демократии. — Демократия стремится создать и гарантировать независимость для как можно большего количества человек — независимость мнений, образа жизни и заработка. Для этого ей необходимо отказать в политическом праве голоса как неимущим, так и сверхбогатым, этим двум незаконным классам людей, над устранением которых она должна постоянно работать, поскольку они всё снова ставят под вопрос решение её задачи. Равным образом она должна препятствовать всему, что, как кажется, нацелено на организацию партий. Ведь три великих врага независимости в указанном тройном значении суть неимущие, богачи и партии. — Я говорю о демократии будущего. То, что называется так уже сейчас, отличается от более старых государственных форм лишь тем, что едет с новыми лошадьми: улицы всё ещё старые, и колёса тоже ещё старые. — Действительно ли опасность для народного блага уменьшилась при езде на таких экипажах?