Чтение онлайн

Предсказатели погоды. — Как облака подсказывают нам, куда высоко над нами дуют ветры, так и умы самые лёгкие и свободные, двигаясь по своим направлениям, заранее указывают нам погоду будущего. Ветры долин и рыночные суждения на злобу дня что-то значат лишь для того, что было, а не для того, что будет.

Постоянное ускорение. — Люди, которые медленно начинают дело и с трудом в него втягиваются, затем подчас демонстрируют качество постоянного ускорения — так что в конце концов никто уже не знает, куда понесёт их поток.

Три хороших вещи. — Величие, покой, солнечный свет — эти три вещи заключают в себе всё, чего мыслитель для себя желает и чего от себя требует: его надежды и обязанности, его притязания в интеллектуальной и моральной сфере, даже в повседневной жизни и ландшафтных условиях его жилища. Им соответствуют, во-первых, возвышенные мысли, во-вторых, мысли умиротворяющие, в-третьих, просветляющие, — но, в-четвёртых, мысли, причастные ко всем трём качествам, в которых преображается всё земное: это сфера, где царит великая троица радости.

Умереть за «истину». — Мы не позволили бы сжечь себя за свои мнения: не настолько уж мы в них уверены. Но, возможно, позволили бы сжечь себя за то, чтобы иметь право на свои мнения и на то, чтобы их изменять.

Иметь свою цену. — Если человек хочет, чтобы его расценивали как именно то, чем он является, он должен быть чем-то, что имеет свою цену. Но цену имеет только обыкновенное. Значит, названное желание — следствие либо проницательной скромности, либо глупой нескромности.

Мораль для строителей домов. — Когда дом построен, надо убрать строительные леса.

На лад Софокла. — Кто больше греков доливал воды в вино! Соединять трезвость с грацией — это была привилегия афинской знати во времена Софокла и после него. Попробуй делать так же, кто может! В жизни и в творчестве!

Героизм. — Героизм состоит в том, чтобы совершать великие дела (или величественно отказываться от чего-нибудь), не чувствуя, что соревнуешься с другими, перед другими. Куда бы ни пошёл герой, его всегда окружает глушь и священно-закрытая пограничная область.

Двойничество природы. — В иных уголках природы мы с приятным ужасом вновь обнаруживаем себя, и это прекраснейший вид двойничества. — Насколько же счастливым, наверное, может быть тот, кто чувствует это именно здесь, в этом неизменно солнечном октябрьском воздухе, в этой плутовской, беззаботной игре сквознячков с утра до вечера, в этой чистейшей ясности и мягчайшей прохладе, в общем изящно-серьёзном характере этой высокогорной долины с её холмами, озёрами и лесами, в местности, которая бесстрашно расположилась рядом с ужасами вечных снегов, здесь, где сошлись, чтобы заключить союз, Финляндия и Италия, и которая кажется родиной всех оттенков серебра, — насколько же счастлив тот, кто может сказать: «В природе есть, конечно, много более величественного и прекрасного, но к этому я чувствую близость и родство, кровное родство, и даже более того».

Снисходительная приветливость мудрого. — В общении с другими людьми мудрый невольно проявляет снисходительную приветливость, словно князь, и весьма склонен обходиться с ними совершенно одинаково, не глядя на все различия в их способностях, положении и воспитанности: а люди, заметив это, очень обижаются на него.

Золото. — Всё, что золото, не блестит. Самые благородные металлы испускают мягкое сияние.

Колесо и тормоз. — У колеса и у тормоза задачи разные, но одна всё-таки общая — делать друг другу больно.

Помехи мышлению. — На всё, что прерывает течение мыслей (как говорится, мешает), нужно смотреть добродушно, как на новую модель, которая показалась в дверях, чтобы предложить себя живописцу. Такие перерывы — вороны, что приносят еду отшельнику.

Много ума. — У кого много ума, тот сохраняет молодость: но именно из-за этого ему приходится мириться со славой человека более старого, чем он есть. Ведь люди воспринимают печать ума на лице как следы житейского опыта, то есть множества пережитых хороших и плохих событий, страданий, заблуждений, сожалений. Стало быть, если человек наделён большим умом и он его не скрывает, то люди считают его как более старым, так и более скверным, чем он есть.

Как надо побеждать. — Не следует стремиться к победе, если рассчитываешь обогнать соперника только на волосок. Хорошая победа должна внушать побеждённому радость, в ней должно быть что-то божественное, избавляющее от стыда.

Иллюзия выдающихся умов. — Выдающиеся умы изо всех сил стараются избавиться от одной иллюзии: они воображают, будто люди посредственные им завидуют и воспринимают их как исключительных. Но на самом-то деле те воспринимают их как нечто лишнее, как то, отсутствие чего осталось бы незаметным.

Требование опрятности. — Если человек меняет свои мнения, то для одних натур это такое же требование опрятности, как и смена белья; для других же — всего лишь требование их тщеславия.

Тоже достойно героя. — Вот герой, который всего-то и сделал, что потряс дерево, на котором уже созрели плоды. Вам кажется, этого мало? Тогда сперва поглядите на дерево, которое он потряс.

Чем можно измерить мудрость. — Рост мудрости можно точно определить по убавлению желчи.

Неприятный способ высказывать заблуждения. — Не всякому по нраву, если кто-то высказывает истину в приятной форме. Но пусть по крайней мере никто не думает, что заблуждение превратится в истину, если высказать его в неприятном виде.

Золотое решение.{171} — Много цепей наложено на человека, чтобы он отучился вести себя, как животное: человек и впрямь стал более милосердным, умным, дружелюбным, рассудительным, чем любое животное. Но и теперь он ещё страдает от того, что слишком долго носил свои цепи, что ему так долго не хватало свежего воздуха и движения на воле: — цепи же эти, я повторяю снова и снова, суть тяжёлые и осознанные заблуждения в сфере моральных, религиозных, метафизических представлений, заблуждения, о которых здесь шла речь. Лишь когда мы победим и болезнь этих цепей, будет полностью достигнута первая великая цель: отделение человека от животных. — Сейчас наша работа по избавлению от цепей в самом разгаре, и в ней нам требуется наивозможнейшая осторожность. Свобода ума может достаться лишь человеку облагороженному; лишь к нему подойдёт облегчение жизни и смажет его раны; он первым будет вправе сказать, что живёт на свете, чтобы радоваться, и больше ни для чего; и в любых других устах будет опасным его девиз: мир вокруг меня и благоволение всему насущному. — Обращая эти слова к одиночкам, он вспомнит одно древнее, величественное и трогательное выражение, относящееся ко всем и оставшееся стоять над всем человечеством как некий девиз и символ, от которого должен погибнуть каждый, кто раньше времени украсит им своё знамя, — от которого погибло христианство. Всё ещё, кажется, не настала пора, когда со всеми людьми может случиться подобное тому, что случилось с теми пастухами, которые увидели над собою в небе сияние и услышали эти слова: «и на земле мир, в человеках благоволение!»{172} — Сейчас всё ещё время одиночек.

Тень: Из всего, что ты тут высказал, мне больше всего по нраву обетование: вы хотите снова стать добрыми соседями всем насущным вещам. Это пойдёт на пользу и нам, бедным теням. Ведь, стоит признать, до сей поры вам нравилось только очернять нас.

Странник: Очернять? А почему вы никогда не защищались? Ведь наши уши всегда были поблизости от вас.

Тень: Нам-то казалось, что мы как раз слишком близки к вам, чтобы говорить о себе.