Чтение онлайн

Опасная возбудимость. — Люди одарённые, но вялые, всегда кажутся несколько возбуждёнными, увидев, что кто-то из их друзей справился с порядочной работой. У них пробуждается ревность, они стыдятся своей лености — или, наоборот, боятся, что человек деятельный теперь станет презирать их ещё больше, чем всегда. В таком настроении они критикуют их новую работу — и критика их превращается в месть, к величайшему изумлению её автора.

Разрушение иллюзий. — Иллюзии — конечно, удовольствия дорогостоящие: но разрушение иллюзий — вещь ещё более дорогостоящая, если смотреть на него как на удовольствие, которым оно, несомненно, для некоторых людей и является.

Монолитность мудрого. — У коров бывает иногда выражение удивления, застывшего на пути к вопросу. А в глазах разума более высокого можно увидеть сплошное nil admirari [89] , похожее на монолитность безоблачного неба.

Быть больным не слишком долго. — Избегайте слишком долго быть больными: ведь зрителям скоро надоест отдавать свой обычный долг — проявлять сострадание, потому что долго поддерживать в себе это состояние стоит им слишком больших усилий; потом они просто начнут презирать ваш характер, сделав вывод: «Вы заслуживаете того, чтобы быть больными, и нам больше не нужно носиться вокруг вас со своим состраданием».

Совет энтузиастам. — Кому по нраву увлекаться и с лёгкостью возноситься к небесам, тот должен остерегаться чересчур отяжелеть, то есть, к примеру, слишком много учиться и особенно наполнять себя наукой. Наука делает ум неповоротливым — мотайте на ус, энтузиасты!

Заставать себя врасплох. — Кто хочет видеть, каков он на самом деле, должен научиться заставать себя врасплох — с факелом в руке. Ведь с умственным началом в человеке дело обстоит так же, как и с телесным: тот, кто привык смотреться в зеркало, постоянно забывает о своём безобразии, и только живописец способен вернуть ему эту память. Но он привыкает и к портрету, забывая о своём безобразии ещё раз. — Тут действует общий закон: человек не переносит неизменного безобразия, разве только на мгновение; он забывает о нём или отрицает в каждом случае. — Моралистам следует улавливать это мгновение, чтобы успеть преподнести свои истины.

Мнения и рыбы. — Своими мнениями человек владеет так же, как владеет рыбами, — если, конечно, у него есть рыбный пруд. Достаточно пойти ловить рыбу и действовать удачно — и получишь свою рыбу, свои мнения. Я говорю здесь о живых мнениях, о живой рыбе. Другие люди довольствуются посещением музея ископаемых — и соответственно, в своей голове, «убеждениями». —

Признаки свободы и неволи. — Удовлетворять свои насущные потребности самому, насколько можешь, пускай и не до конца, — это путь к свободе ума и личности. Если ты допускаешь, чтобы множество твоих потребностей, в том числе и не насущных, удовлетворяли другие, и притом так хорошо, как только возможно, — то это заводит тебя в неволю. Софист Гиппий, который сам добыл, сам изготовил всё, что носил и на себе, и в себе, именно поэтому шёл по пути к высочайшей свободе ума и личности. И не нужно, чтобы всё было сработано одинаково хорошо и совершенно: гордость уж как-нибудь залатает прорехи.

Вера в себя. — В наше время люди не доверяют всякому, кто верит в себя; в иные времена было достаточно заставить поверить в себя других. Рецепт получения веры сейчас гласит: «Не щади себя! Если хочешь, чтобы твоё мнение явилось другим в свете достоверности, сначала подожги свою хижину!»

Богаче и беднее зараз. — Я знаю одного человека, который с детства привык хорошо думать о человеческом уме, то есть о подлинном интересе людей к умственным предметам, о бескорыстном предпочтении, отдаваемом ими тому, что они познали как истину, и ему подобном, но о своём собственном уме (логическом мышлении, памяти, присутствии духа, фантазии) имевшего скромное, даже низкое мнение. Он ничего о себе не воображал, сравнивая себя с другими. Но вот с течением времени он был вынужден переучиваться в этом отношении — сначала один раз, а потом постоянно; можно было бы подумать, к своей величайшей радости и удовлетворению. Что-то подобное у него и впрямь было; но, как он однажды сказал, «сюда примешивалась горечь самого горького сорта, какой я не знал во всю мою прежнюю жизнь: ведь с тех пор как я начал более справедливо судить об умственных потребностях людей и своих собственных, мой ум стал казаться мне мало пригодным; не думаю, что способен сделать с его помощью что-то хорошее, поскольку ум других людей не может его воспринять: сейчас я постоянно вижу перед собою ужасающую пропасть между людьми щедрыми на помощь и нуждающимися в помощи. Потому-то и мучает меня необходимость скрывать свой ум и наслаждаться им в одиночку, насколько им можно наслаждаться. Но блаженнее давать, нежели принимать:{170} и что такое самый богатый в одиночестве пустыни!»

Как следует атаковать. — Основания, на которых держится вера или неверие во что-то, сильны настолько, насколько возможно, у очень и очень немногих людей вообще. Обычно, чтобы потрясти какую-либо веру, отнюдь не требуется сразу прибегать к тяжёлым наступательным орудиям; многим достаточно атаковать, произведя не слишком большой шум, нередко просто хлопушкой. В обхождении с людьми очень тщеславными бывает довольно сделать мину, выражающую самую ожесточённую атаку: они видят, что к ним относятся весьма серьёзно, и легко уступают.

Смерть. — Более точный взгляд на смерть мог бы подмешать в каждую жизнь драгоценную, благоухающую каплю легкомыслия — а теперь вы, диковинные аптекарские души, сделали из смерти зловонную каплю ада, отравляющую всю жизнь!

Раскаяние. — Никогда не давать места раскаянию, а тотчас говорить себе: это значило бы послать вдогонку первой глупости вторую. — Если ты причинил вред, подумай о том, как сделать что-то хорошее. — Если ты за свои поступки понёс наказание, переноси его с чувством, что оно уже само заключает в себе что-то ценное: твоё наказание предостерегает других от совершения подобной глупости. Всякий наказанный злодей вправе чувствовать себя благодетелем человечества.

Научиться мыслить. — Как человек может научиться мыслить, если он не будет как минимум третью часть каждого дня проводить без страстей, людей и книг?

Лучшее лекарство. — Время от времени немножечко здоровья — вот лучшее лекарство для больных.

Не прикасаться! — Есть на свете ужасные люди, которые не решают, а только запутывают и делают более трудной проблему для всех, кто хочет участвовать в её решении. Того, кто не может попасть молотком по шляпке гвоздя, нужно попросить вообще не прикасаться к молотку.

Забытая природа. — Мы говорим о природе, забывая при этом о себе: а ведь мы и сами — природа, quand m^eme [90] . — Следовательно, природа есть нечто совершенно другое, чем то, что мы чувствуем, произнося «природа».

Глубокие и скучные. — То, что падает в глубоких людей, как и в глубокие колодцы, падает очень долго, прежде чем достигнет самого дна. Зрители, которые обычно не могут дождаться конца, весьма склонны считать таких людей неповоротливыми и косными — а то и скучными.

Когда пора клясться в верности себе. — Бывает, мы движемся в направлении ума, которое никак не соответствует нашему дарованию; какое-то время мы героически плывём против ветра и волн, а, в сущности, против себя самих: мы теряем силы, задыхаемся; то, чего мы достигаем, не доставляет нам настоящей радости, и нам кажется, что эти достижения обошлись нам слишком дорогой ценой. Мало того, мы отчаиваемся в своей плодотворности, в своём будущем — иногда, наверное, и в разгар своего торжества. И вот наконец-то мы поворачиваем в обратную сторону — теперь ветер дует в наши паруса, направляя нас в наше русло. Какое счастье! Как мы уверены в своей победе! Только теперь мы понимаем, кто мы и чего хотим — и клянёмся теперь уже не изменять себе, да и вправе не изменять себе — как знающие.