Чтение онлайн

Изменчивость текстов будущего — крайне увлекательный вопрос. К слову, недооцененная политическая тема. В рамках государства текст играет огромную роль, и его устойчивость имеет первостепенное значение. Изобретение книгопечатания и кодификация права обеспечивали эту устойчивость на протяжении прошедших веков, и, можно сказать, что тогдашняя реальность на какое-то время закрепилась на бумаге[157].

Вот перед какой дилеммой мы оказались. С одной стороны, новая пластичность текстов соответствует человеческой сущности и изменчивости, характеризующей наше земное существование, где единственная уверенность состоит в ее отсутствии. Ритмичные, то появляющиеся, то исчезающие строки в «подвижных стихах» Тоннуса Остерхофа{58}, с их непредвиденным расположением на бумаге, всякий раз играют с нашими ожиданиями. Нам никуда не деться от цифровой динамики — хотим мы этого или нет. Но одно дело поэзия. А что, если подобная динамика возобладает в религии, праве и науке? «Вопрос этой подвижной эпохи заключается в том, как обеспечить юридическую определенность, когда все эфемерно», — замечает Фебрюари.

Помимо философских размышлений, на ум приходит чисто практическое соображение о том, что подобная цифровая динамика предъявляет гораздо более высокие требования к читателю, чем предсказуемость на бумаге. Именно эта дополнительная когнитивная нагрузка обуславливает цифровое неравенство. Как справиться обществу с этим испытанием?

Термин «демократический», применяемый для описания цифровой системы знаний, звучит красиво, но вводит в заблуждение. Разумеется, в Сети в качестве создателей и потребителей знаний присутствуют миллионы людей. Наряду с институтами образования и библиотеками интернет стал новым «эпистемическим источником» для всех, кто имеет к нему доступ. Но давайте не будем забывать, что этот доступ не самоочевиден. Дихотомия между имущими и неимущими — безвременное явление. Однако в цифровой среде неимущие отстают от имущих не только в экономической сфере, но и в интеллектуальной. Существует феномен так называемого вторичного цифрового неравенства, того, что Майкл Линч называет «эпистемическим неравенством». Оно связано с тем, что подвижность цифрового текста и навигация — в первую очередь скроллинг, гипертекст и интерактивность — предполагают более высокую когнитивную нагрузку, чем использование печатных текстов. Что, согласно данным некоторых исследований, является препятствием в первую очередь для читателей, обладающих меньшими знаниями по предмету и более низким уровнем рабочей памяти, а также в целом для людей с более низким уровнем образования[158]. Вдобавок, для того чтобы видеть дальше своего носа, требуется определенная дисциплина. Цифровая среда беспрестанно взывает к личной ответственности за то, чтобы отделять факты от мнений, значимое от второстепенного. Многие не справляются с этой задачей и, перегруженные информацией, предпочитают искать укороченные, недвусмысленные тексты.

Цифровые медиа, безусловно, предлагают альтернативу книге как инструменту познания. Но являются ли они той альтернативой, которую мы ищем?

Экранное чтение завоевывает мир

Несмотря на то что в начале XX века книга утра-тила свой возвышенный статус, она оказалась на удивление устойчивым средством коммуникации. Среди всех медиа и модальностей текст был оцифрован первым. Тем не менее восемьдесят процентов книжного рынка по-прежнему составляют бумажные книги. В то время как прочие медиа (музыка, фотографии, кино и видео) потребляются почти исключительно в виде единиц и нулей на цифровых устройствах, цифровая революция в мире текстов и книг застопорилась. Отчасти, вероятно, в силу того, что в случае с книгой бумага — неотъемлемая часть чувственного восприятия. Для кино и музыки (речь идет о среднестатистическом потребителе, кино- и меломаны остаются за скобками) носитель играет гораздо меньшую роль, поскольку потребляется лишь содержание (изображение и звук). Заметим к тому же, что на протяжении веков мы живем с книгами в своего рода симбиозе. Книги столь прочно закрепились в нашей повседневной жизни, что по-прежнему ежедневно напоминают нам о своем существовании.

В XXI веке цифровые медиа подвергли устойчивость книги серьезному испытанию. В то время как функциональное чтение, особенно с появлением электронной почты и Всемирной сети, стало как никогда важным, чтение как способ удовлетворения интеллектуального любопытства и средство для отдыха сошло на нет. Читатели длинных текстов всегда составляли ничтожно малый процент, но сегодня, похоже, их стало еще меньше. Продажи книг сохраняют стабильность, но это не значит, что все продаваемые книги на самом деле читаются. Книги остаются относительно недорогим способом приобретения символического капитала, как для собственного журнального столика, так и для того, кому вы преподносите книгу в подарок. Именно в силу важности символического капитала юристы, даже сейчас, когда кодексы и юриспруденция предлагаются в цифровом формате, по-прежнему заставляют свои кабинеты внушительными коллекциями печатных изданий.

Мы уже выяснили, каким образом цифровые медиа вытесняют книги. Наряду с текстами на экранах, за наше внимание борются мелькающие на тех же самых экранах кино, радио, телевидение и все современные носители звука. Текст также вытесняется другими модальностями. Существует жесткая мультимедийная конкуренция за фактологические знания, которые всегда были важным побудительным мотивом к чтению. Сегодня, чтобы идти в ногу со временем, похоже, нет необходимости полагаться на чтение, тем более длинных книг. Свойственная старшему поколению привычка читать считается старомодной.

Однако сейчас нам известно, что чтение, и в первую очередь вдумчивое чтение, непроизвольно сопряжено с важными для развития нашей культуры аспектами. Благодаря чтению мы расширяем словарный запас, стимулируем абстрактное мышление и навыки аргументации, знакомимся с другими культурами, развиваем толерантность и эмпатию. Чтение шлифует наш интеллект, держит мозг в тонусе и благоприятствует духовному росту. Дигитализация подрывает прежде всего ментальную дисциплину, концентрацию, способность к абстрактному мышлению, рассуждению и пониманию аргументации.

Цифровые медиа, разумеется, не отменяют текст и чтение. В цифровой среде чтение важно как никогда. Однако мониторы, как выясняется, препятствуют вдумчивому чтению, что оказалось одним из неожиданных и непредвиденных последствий новой технологии. Невзирая на то что вдумчивое чтение книг никогда не было универсальным, оно, безусловно, формировало образовательные стандарты. Экраны же диктуют совершенно иной способ чтения, противоречащий основным свойствам книжной культуры. Именно здесь возникает водораздел между поколениями. Воспитанное на книгах старшее поколение способно выбирать. Для того, кто обладает дисциплиной и концентрацией, чтобы осилить книгу, не составляет труда прочесть и более короткие тексты на экране. Цифровое поколение выросло с экранами; скоростное гиперчтение{59} — для него абсолютно естественный способ восприятия текстов. Однако умение читать короткие тексты на экране не обязательно подразумевает умение читать книги. «Анну Каренину» можно прочесть и на экране мобильного телефона, но не каждому такое под силу. Желающий читать вдумчиво, пусть и с экрана, должен проявить нешуточное упорство. Что на практике оказывается довольно затруднительно. Даже человек, одолевший всю «Войну и мир» на мониторе телефона, позже отказался от идеи равнозначности бумаги и экрана[159].

При выборе носителя текста (бумажного или цифрового) молодые люди вряд ли руководствуются соображениями развития ментальной дисциплины. Этот выбор определяется скорее удобством (или ценой), нежели соответствием поставленной цели, например обучению.

Канадский философ и культуролог Маршалл Маклюэн еще в 1967 году утверждал: «Не зная, как действуют средства коммуникации, невозможно понять общественные и культурные изменения»[160]. Вдумчивое чтение — продукт печатных изданий; мониторы продвигают гиперчтение. Этот факт в очередной раз подтверждает мысль того же Маклюэна о том, что средство коммуникации определяет содержание и манипулирует им: «средство передачи сообщения — это и есть сообщение». Часто отмечалось, что само по себе гиперчтение не ново. Подобное исследовательское и поисковое (стало быть, поверхностное) чтение существовало веками, а значит, необходимо человеку. Постоянно (сознательно или бессознательно) придерживаться в экранной культуре формы чтения, являющейся продуктом книжной культуры, разумеется, бессмысленно. Чтение на бумаге не является естественным мерилом вещей. Гиперчтение имеет право на существование. Оно просто служит другой цели, вовсе не заменяя собой вдумчивое чтение.

Как бы мы ни старались, нам — каждому человеку и обществу в целом — никуда не деться от воздействия новых медиатехнологий. Как говорил Маклюэн, сначала мы создаем медиа, а потом медиа создают нас. Даже при попытке отчаянного сопротивления экранной культуре общество все равно будет меняться. Поэтому приобщение к новейшим технологиям оказывается неизбежным. Теоретически Платон мог выбрать, принимать письменность или нет. Еще совсем недавно человек среднего возраста теоретически мог бы продолжать пользоваться печатной машинкой вместо компьютера. На практике же даже у Платона не было выбора, а те, кто сегодня отказываются от компьютеров и смартфонов, остаются отрезанными от информационного поля, а следовательно, от общества.

Технологические свойства и скрытые потенциальные возможности экранов сопряжены с серьезными социальными последствиями. Поглощение нашего внимания посредством быстро меняющихся стимулов в коммерческих интересах вызывает серьезные проблемы с концентрацией и сокращение объема внимания. В ответ тексты укорачиваются. В первую очередь это относится к социальным сетям, электронной почте, текстовым сообщениям, блогам и прочим цифровым текстам. Однако подобная тенденция прослеживается даже в науке. Исследователи Наоми Барон (1946) и Энн Манген (1969) выяснили, что средний объем предлагаемой студентам литературы как в Америке, так и в Европе (Норвегия) снижается[161]. Монография (научный труд в виде книги с углубленным изучением одной или нескольких тесно связанных между собой тем) также переживает тяжелые времена. Констатируемый многими монографический кризис обусловлен различными причинами. В том числе склонностью гуманитариев, традиционно выпускающих большое число монографий, следовать издательской культуре точных наук, где тон задают короткие статьи. Так или иначе, в настоящее время монографии менее востребованы. В своем исследовании Барон исходит из того, что публикуемые академические книги также уменьшаются в объеме. Об этом свидетельствует популярность серии коротких книг, таких как «Princeton Shorts», «UNC Press Shorts», «Stanford Briefs», «Chicago Shorts», «Very Short Introductions Oxford University Press»[162].

Когда книга Маклюэна появилась в продаже, многим показалось, что в последнем слове названия сделана ошибка и что правильное название книги — знаменитый афоризм Маклюэна «the medium is the message» («средство коммуникации является сообщением»). Однако за счет смены одной буквы в слове «massage» возникло как минимум два новых смысла: «средство коммуникации как массаж» и «средство коммуникации как век масс» (Mass Age)[163]. Маклюэн имел в виду, что используемые нами средства коммуникации воздействуют на наше мышление. Если быть более точным: каждое средство коммуникации по-своему взаимодействует с нашими органами чувств и определяет, как мы воспринимаем мир. «Все медиа являются расширениями какого-либо человеческого чувства или свойства — психического или физического. Колесо — это расширение ноги. Книга — расширение глаза. Одежда — расширение кожи. Электрическая сеть — расширение центральной нервной системы. Средства коммуникации, изменяя среду, меняют наши чувственные пропорции, образцы восприятия. Расширение любого чувства изменяет образ нашего мышления и деятельности — нашего восприятия мира. Когда изменяются эти соотношения, изменяются и люди».