Чтение онлайн

— А нельзя ли и мне в твою артель, а?

— Что ж, можно, — просто ответил Фома, словно

этот вопрос Степана не был для него неожиданным. —

Подходит время новых боев за справедливую жизнь.

После пятого года народ много постиг. — Потом, нахмурив

широкие брови, добавил: — Кому надо, я скажу. К тебе

придет человек.

Вскоре началась война. В Рыбаково она пришла

охапкой повесток о призыве. Вся Степанова артель,

кроме старика Селиверста, попала под мобилизацию.

В тот хмурый, не по-летнему стылый день по селу ку-

ралесила и хрипло кричала, надрывая душу, пьяная

гармонь Никифора. Потерянно голосили и стонали сразу

потемневшие от горя бабы, притихли, съежились в

непонятном страхе ребятишки.

Новобранцы невесело озирались: их оплакивали, как

покойников. Тоска и недоброе предчувствие сжимали

сердце.

Один Степан казался веселым.

— Да будет вам выть! — покрикивал он на баб. —

Прежде до нас никому дела не было. Живи себе как

хошь: коня нет, — запрягай вошь. А нынче царь Николай

берет нас в свою артель: харч мой, одежа — тоже

казенная, ваша только башка зеленая! Никифор! Жарь

шибче — плясать буду !

Красна девка у колодца

Целый день елозила,

На милого загляделась —

Косу приморозила.

И-эх, рассыпался горох

На четырнадцать дорог!

И пошел отбивать причудливую дробь.

Но за прибаутками и лихим пьяным приплясом

таилась горестная дума: как жить станет Стеша без меня?

Что будет с Алешкой? Мальчонке десять годов — все

равно, что цветок на луговой меже: кто ни пройдет —

топчет...

И ощупывая сына жадными и крепкими пальцами,

будто пробуя, выдержит ли он, устоит ли на ветру, что

поднялся над его судьбой, говорил, трезвея и задыхаясь:

134

— Алешка!.. Ты теперь единственный мужик в дому.

Не дожидайся приросту. Дуй в артель к деду Анисим»у!'

Я ему скажу, чай, не раз выручал его...

Дед Анисим Алешку в артель не взял. Стеша

нанялась к Егору Кузьмичу, ходила за коровами и телятами.

Алешка по ночам пас семерых старшиновских коней.

Месяц, толсторожий -и жирный, глядел на Алешку

строго и пристально. Среди репейников и польщи бродили

кони. Их глухое, сытое фырканье да мягкий стук подков

становились тише, отдаленнее.

Алешка спросонок вздрагивал, вырывался из дремоты.

В лицо глядел месяц, сердито насупив густые брови.

?Алешка замирал в испуге: месяц был похож на Егора

Кузьмича.

«Кони разбрелись, а ты дрыхнешь, стервец окаянный!

Может, тебе подушку пуховую принесть?»

Алешка вскакивал, бежал собирать коней.

Иногда лик месяца выглядел печальным,

благообразным и тогда он казался ему богом, оглядывавшим свои

несметные владения. Не мигая глядел Алешка на бога

и шептал, как молитву:

— Боже всемогущий и милостивый! Тебе сверху все

видать — страны чужедальные, моря и реки. И войну

видать тебе, чай. Разыщи там тятю моего, Степана

Васильевича, да скажи — жив ли он, тятя мой?..

Глаза Алешки заполнялись слезами и ему чудилось,

что бог смеется долго и страшно. Алешка испуганно

озирался: то в лесу хохотал филин.

Рано поутру, когда над Шайтанкой еще дымился

туман, Алешка уже сидел в лодке. С луп>в веяло

медовым запахом трав. Просыпаясь, с ленивым ворчаньем

шумел лес.

Рьвба хорошо удилась. Алешка насаживал новых

червяков, плевал на них точно так же, как это делал отец, и,

закинув лесу в воду, терпеливо ждал...

В 1918 году к крутому берегу села Рыбаково причалил

небольшой буксирный пароходишко, вооруженный

установленной на корме пушкой и грозным названием

«Беспощадный».

На берег выпрыгнул широкоплечий человек в черном

135

морском бушлате и побежал по крутосклону к крайней

избе, за которой начинался овраг.

Стеша полола огурцы, низко пригнувшись над

грядкой. На скрип калитки она оглянулась и обомлела: до

боли родные серые глаза опалили нестерпимо жарким

огнем...

— Степа!

Он обхватил ее своими сильными руками и целовал,

целовал плачущую, оглушенную внезапным счастьем.

— А Алешка где? — спросил он, оглядевшись.

— Рыбачит.

— Ядреный пескарь! Небось, уже вытянуло его.

— Ростом в отца, да только тонок, что лозинка.

Они присели на крыльце. Стеша, торопясь и задыхаясь,

рассказывала о своей жизни. Лицо ее было

устало-счастливое, с едва приметными дорожками от слез на щеках.

— Старшино©-то силушки нахватал. Пароход и

баржи »сумел продать. «Советы, — говорит, — все едино

бесплатно отберут». Теперь покупает землю. Истый паук!

— Оборвем клешни. Дай с беляками разделаться!

Фому помнишь? В пятнадцатом году я его в Балтийском

флотском экипаже встретил. Листовки матросам тайно

раздавал Фома-то наш. Дуй, говорит, Степан, ко мне в

артель. Революцию делать. Кто был ничем, тот станет

всем!

Эх, Стешка, с какими людьми меня он свел!

Пригляделся я к ним, послушал и порешил: у этих компас

верный. Настоящие носители рабочей и крестьянской правды,

а короче если назвать — большевики. Теперь Фома у нас

комиссаром Волжской флотилии.

Степан несвязно, урывками рассказал, как мытарила

его эти годы бесжалостная доенная судьба.

С теща вдруг встрепенулась:

— Пойдем в. горницу. Умыться тебе, чай, надо,

отдохнуть. Я самовар поставлю.

— Стой, Стеша, стой, лебедь ты моя белая, —