Чтение онлайн

Потом, пришло извещение о твоей гибели. Николай

опустился, часами сидел в каком-то задумчивом

оцепенении. Стоило много трудов поднять его, утешить,

поддержать. Правда, в этом мне помогли заводские товарищи.

Однажды, помню, собрались у нас друзья.

Я пела «Не брани меня, родная!»

Николай встал и быстро вышел из комнаты. Через

полчаса он вернулся, низко опустив голову. Веки у него

были красные, опухшие.

«Плакал!» — подумала я и вспомнила, что это твоя

любимая песня.

Анна! В день твоего приезда я поняла, что только

сейчас к нему вернулись крылья, что все это время (без

тебя) он жил только тобой, любил только тебя. Я поняла,

что мне надо уехать.

Сестренка, не брани меня, что ушла, не простившись.

Как умеешь, объясни Николаю: пусть не обижается на

меня. О»н умный, он все поймет.

Поцелуй за меня Глебушку. Желаю тебе счастья,

сестренка!»

Анна незаметно, но зорко приглядывалась к сестре,

молча удивляясь новым чертам в ее характере. Казалось,

ничего не оставалось от прежней безвольной, неуверенной,

вечно, как заяц, к чему-то робко прислушивающейся Тони.

И в манере держать высоко голову, и в двух тонких

морщинках, прорезавших белый лоб, и в жестах — скупых,

но уверенных, и в густых переливах голоса угадывалась

сильная, неуклонная воля.

«Видно, всех нас закалили испытания»,— думала Анна,

но что-то еще неуловимое, затаенное,— то в задумчивом,

куда-то далеко-далеко устремленном взгляде, то в быстро

гасимой улыбке, то в неожиданно странной интонации —

отличало Тоню от прежней наивной девчонки.

«Что же?» — спрашивала себя Анна и где чутьем, где

наблюдательным взглядом отыскивала ответ. И она

нашла его.

125

Вот почему письмо, которое Тоня, стараясь это

сделать незаметно, положила на стол под альбом в тот

день, когда она собралась уехать, не было для Анны

неожиданным.

Они стояли вдвоем в комнате, густо залитой солнцем

и доносящимся с улицы бойким щебетом птиц, тихим

звоном ручьев.

— Возьми письмо,— твердо сказала Анна,— и считай

его неотосланным.

Тоня вздрогнула, побледнела, будто уличенная в чем-

то стыдном, нехорошем.

Анна подошла к Тоне, обняла ее и они долго молчали,

прислушиваясь, как на тысячи голосов пела весна.

— Я не буду читать...— низким и чуть дрожащим

голосом проговорила Анна,— и так все вижу, не слепая!

Тоня прижалась лицом к груди сестры, тихо

выдавила:

— Уеду..', говорила с директором, отпускает.

— Нет! Ты никуда не уедешь. Ты породнилась с

заводом, нужна ему. Сотни людей знают, ценят тебя. Мне

рассказывали, как ты выручила завод, найдя навый

способ получения эмалита, как организовала хор-. Это

прекрасно, думала я, это прекрасно, что у меня такая сестра.

Ты поднимаешься на высокую гору, Тоня. Не сдавай

позиций, не малодушничай, иди вперед!

Тоня слушала, широко открыв глаза, и слезы быстра

высыхали на ее пылающих щеках.

пиколай с Анной поднялись к парку. Отсюда, с

высоты крутого вала, был виден весь город. Стало быстра

светать. Белый дым тумана клубился у сизоватых

перелесков. Потом над темноголубыми массивами далеких

облаков нежно подрумянилось небо.

Внизу лежала земля, недавно освобожденная от

снега,— мягкая, темнобурая, набухшая влагой, с желтоваты-

мы пятнами примятой прошлогодней травы и острыми

яркозелеными молодыми побегами. Небо было чистое,

голубое. Высоко-высоко висела тонкая, едва уловимая

глазом паутина перистых облаков. Где-то переливчато звенел

первый, должно быть, в этом году жаворонок.

— Как красиво! — тихо проговорила Анна. Ее тонкие

126

брови круто изогнулись.— Ты знаешь, о чем я сейчас

думаю? Я вспомнила речь Вячеслава Михайловича по радио-

в первый день войны. Сколько в ней было гнева и боли!

Мне кажется, я никогда не забуду этот голос.

И еще вспомнилось мне сейчас... Седьмое ноября

сорок первого года. Фашисты подошли к Москве. А на

Красной площади, на ленинский мавзолей поднялся

Сталин. Войска стояли перед ним в строгом молчании. Не

колыхались знамена, не шевелились флажки линейных.

«Будет и на нашей улице праздник!» — сказал он. И вот

теперь праздник наступает.

— Ты знаешь,— произнес Николай, проникаясь ее

настроением,— мы в те дни как-то не думали о том, что

были на гребне истории.

— Может быть, и думали.— Анна упрямо взглянула

на него.— Везде партия, Николай! И там, на фронте, и на

заводах Урала, и здесь...

— Ив том, что ты меня любишь... тоже партия?

— Да, потому что партия возвышала наши души.

Она порывисто обняла Николая. Глаза ее

заблестели.

— Анна, когда я получил извещение о твоей гибели,4

горе оглушило меня. А потом... Я все больше и больше

стал верить в твое возвращение...

— Об этом злополучном извещении я узнала

совершенно случайно в Москве. Встречает меня один врач и

глазам не верит:

«Анна Сергеевна!»

«Ну, конечно. Что у вас такие страшные глаза?» —

спрашиваю.

А он говорит:

«Мы считали вас погибшей. Я работал заместителем

главного хирурга армии и сам выписал похоронную».

Представляю, сколько боли принесла тебе эта

ошибка,— заключила Анна, вздохнув.

— Превосходно! — воскликнул Николай.—

Превосходно, что это извещение оказалось ошибкой.