Чтение онлайн

Мы гуляли тогда мощно, и я, салажонок противотанкового дивизиона, еще не вскакивавший с постели после того, как ударили меня, не тянувшийся за автоматом, а уважавший таких милых наших фронтовиков, которые, гляди, и теперь пашут, тоже пил вместе со всеми, а потом изворачивался рядом с солдатским туалетом - из меня выносило и джейранину, и водку, и вину, и радость, и смуту...

У-у-у!
– гудело и гудело.

И я теперь понимал, как это странно говорить нам об этом "у-у-у" на встречах радостно, крикливо, с тройным ура. В меня к тому же лезла страшная жаба - из прошлого. Жаба эта была - тутошняя казарма, оставшаяся тогда от Павликова, раскрытые дверцы тумбочек, огрызки мыла и весь черный день - с утра, когда завыл афганец, и малым Павликовым мы завязывали ротики платками, чтобы не забило их горлышки.

Жаба остановилась в груди, вползать дальше не захотела. Я стал забывать прошлое. Я стал восхищаться, как ловко прячутся от нас - и от врагов, конечно - пограничники: их нигде не видно, но они везде тут снуют. Вот ребята! Вот - да! Мы тоже ничего были. Мы были их предшественниками. У нас были боевые традиции. У нас был духовой оркестр. И он, когда мы в пыли, в пропотевших гимнастерках, шли из пустыни - она во-он там вздрагивали, лишь оркестр грохал марш. Мы поднимали головы. Мы шагали, шагали, шагали. И мы, когда становилось невмоготу, били джайранов, продавали их освежеванные туши, покупали водку и справляли одну из годовщин нашей славной победы.

...К чему это я все?
– вдруг я взглянул на своих товарищей-писателей.
– А-а, вспомнилось! Да, вспомнилось. А что? Что-то не нравится? Все равно же заставим стать на колени! Бежали тогда от нас, когда мы шли с лопатами? Но не знали же, в каком счастье мы живем! Несознательные, тупые и темные. И мы теперь опять об этом нашим солдатам растолковываем. В своих беседах.

В самом деле, чего же копаться в душе? Прочь - жаба проклятая!

Прочь! Мы тут нужны. Мы тут очень нужны. И они все! И мы! Нужны на каждом метре земли...

Этой ночью мы, писатели, помогали загружать раненых. Эшелон был подан почему-то в темноте. В темноте и производилась погрузка. Уговаривали раненых ребят сестрички:

– Потерпи, миленький! Скоро будем в областном центре. Там вас всех положат в хорошие палаты.

– Сестра, укольчик мне сделай!

– Потерпи, родненький!

– Сестричка, воды! Воды!!

– Нельзя тебе, хорошенький! У тебя животик... Потерпи, сладкий!

Мне рассказывали, что Железновский в Афганистане. Об этом я в последний день отъезда узнал и от Елены Мещерской. Правда, сказала она о Железновском и его любви к Афганистану с явной иронией.

Но Игорь Железновский - непромокаемый и непотопляемый Игорь Железновский - был не в Афганистане. Он был тут, на нашей земле, считавшейся уже Афганистаном. С громом, шумом, помпой вдруг к эшелону подкатили машины - пять или шесть. Из них, этих машин, выделялась черная "Волга". Из нее и вышел погрузневший, чуть ставший вроде ниже Железновский. За ним по очереди повылазили из машин разного возраста люди - все в гражданском платье.

Игорь шел хозяином к эшелону, и его, видно, ждали, потому что с дальнего конца вагонов сразу, завидев группу людей, побежал в их сторону начальник поезда, который все тут еще минут десять тому назад утрясал.

Он подбежал к остановившемуся Железновскому - остановилась сразу и вся группа, следовавшая за ним на почтительном расстоянии.

– Товарищ...

Начальник поезда замямлил, явно не подготовив доклада. Да и гражданская одежда Железновского смутила его. Он явно рассчитывал на военную группу.

– Товарищ...

Это опять начал говорить молодой начальник поезда.

– Перестань, - как-то мягко укорил его Железновский.
– А где же провожающие?

– В прошлый раз были, - стал оправдываться начальник поезда, - а сегодня темно и публика разошлась.

– А как же с митингом быть?
– спросил Железновский.
– Ведь он обязан состояться!

– А митинг мы сделаем по прибытии...
– И начальник поезда назвал город, в который они приедут и созовут там митинг.

– Надо бы сделать так... Здесь пару слов сказать.

Меня шут дернул за язык. Я вышел вперед и предложил Железновскому:

– А ты скажи перед нами сам, Игорь. И знай: тут три писателя. Мы зафиксируем твою историческую речь и обнародуем ее там, где нам предложат.

Железновский не ожидал найти меня здесь. Мы не виделись целую вечность, и ему хватило и чувства юмора, и чувства дружбы. Он кинулся ко мне в объятия, стал душить и целовать.

Потом извинился:

– Понимаешь, учимся все у главного!

Я поначалу не понял, кого он имеет в виду. Но один из моих товарищей, с которым мы были более или менее откровенны, когда Железновский забрал нас в свою машину и повез в здешний ресторан, - оказывается, им специально накрывался вот уже вторую неделю отдельный бесплатный стол, - сказал: "Да он имел в виду Леонида Ильича! В смысле - целоваться и обниматься".

Как хозяин, Железновский определил нам места за столом. Он сказал, что четверо из их группы уехали туда, - кивнул на юг, - а места остались сиротами. Слава Богу, теперь все исправлено. Будете столоваться с нами.

– А чем ты тут занимаешься?
– спросил я.

Железновский укоризненно покачал головой:

– Как был партизан, так и остался им. Или ты не в зоне, где все дышит и живет?

– Ух, как ты научился!
– засмеялся я, пропустив чарку.
– Ты иди к нам, в писатели. У нас такое живое слово не умирает - отпечатывается навечно.

– Ничего, - засмеялся Железновский, - увидите, вдохновитесь - и слово новое найдете. Вот еще бы с ранеными успели поговорить.

– Успели послушать, как они стонут, - мрачно несло меня на рифы.

Железновский не обратил на меня внимания. Он, как мне показалось, стал пить много. И я попросил его:

– Игорь, не пей сегодня.

– А что? Поговорить потянуло? Не боишься, держать фасон не разучился?

– Ты где живешь?

– Это тайна. Впрочем, с тобой рядом.

– В гостинице, что ли?

– Ну где еще тут живут?

Мы говорили тихо, и никто нас не слышал.

– А к себе, где работал, ходишь? Там ведь все осталось вроде.

– Я знаю, вас туда водили. Для проверочки и показухи: все меняется, идет хорошо!
– И хихикнул: - Ну и что? Все нормально?
– И сразу посерьезнел.
– К себе я не ходил. Там - другие берега. Молодые, способные, разные, но цепкие.

– Что это значит?

– Ну что это значит? Там не мы.

– А вы - это кто вы? Все продолжается?