Чтение онлайн

– Изволь, что не так?

– Люди знают какова жизнь артистов мелких заведений – распутная, всем известно про пьянство, беспорядочные связи.

– Чего ж всех под одну гребенку? Позабыть и все, предлагаешь? – приуныл, но не показывал сего.

– А разве нужен мой совет? Весьма поразительно.

– Почему нет? – осознавал, что больно дало «лекарство» разговориться, инда чересчур.

– Тогда, я так полагаю, если пообещала ждать. Придет – хорошо, если нет – другую найдешь, – вспоминались слова Собакина Саше, когда обсуждали они роковую «черненькую». – Значится, стоит это сделать. Работать и ждать, Нилушка, ждать.

Они болтали после всю ночь напролет, в основном о Шофранке. Поразительно, какие мысли может вызвать только один человек, сколько слов и догадок может быть о нем.

Глава 3. Вы ошибаетесь.

И он ждал. Неделю, две, быть может, больше. Стоял на сцене, сочинял, общался с приятелями, ежедневно пил коньяк – значительных изменений не произошло, да на сердце немая тоска. Прослыла история о Шофранке по кругам общения Нила, что послужило для него не самым приятным моментом. Многие отшучивались, мол, пришла ли медсестричка? Когда свадьба? Дельного ответа никогда не мог придумать – сушил десна, да и все. Честно сказать, он сам задавал себе те же вопросы, представлял как однажды, распахнув полупрозрачные дверки, она войдет, но душа тяготилась при возвращении к реальности. Вечно казалось, словно вновь встретил знакомку, но приглядевшись понимал – виденье. Она стала надоедливым призраком, который, тем не менее, мог заставить нечто внутри встрепенуться.

Минувший разговор с Галей произвел на него впечатление: вечер их прошел, решил, что молодость не обязана прощать любой поступок. Завязал с распутницами, да и не хотелось ему быть с ними. Сохранял верность той, коя, видать, уж позабыла о краткой беседе. Как упоминалось многим ранее, Мамонов составлял текста для Нила, а тут, словно звезда с неба упала, сам начал. Писал он скудно, рифму подбирал по книжкам, иногда спрашивал помощи у Ефросиньи Павловны, что несколько ее забавляло. Писал о пейзажах, о внутренних чувствах, о книгах и веселых воспоминаниях – слова любовного сказать не мог, но ощущал себя несколько окрыленно. Как и почему поднималось настроение – не ясно. Наверное, просто гормональный всплеск? Случается с людьми такое, что мир становится мил. Одначе, как его не нахваливай, иные пагубные привычки слишком укрепились в сознании, словно лишняя кость проросла – и бросать явно не собирался.

Нил стал раньше приходить в кабаре, чаще репетировал дома. Заставляя себя усердно работать, все ставил рядом то чекушку, то чертил пару дорог, то закуривал, отвлекаясь, папироску. Размеренно шла жизнь, увлеченно занимал время записывая ноты в потрепанную тетрадь. Самая большая мечта его была, в теории, чтоб вернулась Шофранка, поразилась его голосу, таланту, и, бесспорно, внешности. Как воочию, видел ее вновь в прекрасном платье, изумленную наилучшим выступлением. Конечно, чтобы она смогла отличить его от других, если выражаться языком ученых, выбрать из имеющихся претендентов – стоит отличиться. Как пестрой птице надобно себя преподнести голубке. В общем-то, поэтично представлял себя он самым красочным павлином в питомнике с курицами.

В тот лаический день выдался светлым, только, к печали, давно уж Собакин солнца не видел. Утра краткие лучи встречал, за полночь появлялся на рабочем месте, днем зачастую спал. Без сего как вампир, а подобный режим сна сильнее ухудшал его общее состояние кожи. Этакая сова, если проводить еще одну аналогию. Очередные сутки завершались на сцене, на коей не прикрыта была ширма. Принимал Собакин какие-то решения, бранил новых аккомпаниаторов (они – не Мамонов!), но чувствовал внутри себя некую легкость и слабое головокружение. Скрипач перенастраивал инструмент по настоянию исполнителя, пианист тысячекратно играл мелодию, а сам певец несколько раз напевал строчку «так хладен, как хладен ваш взгляд». Тела их уже не держались в равновесии, а суть слов потерялась – больно много повторяли. Хотя Нил, должно быть, изначально не вкладывал в них особое значение. Знатно тогда коллег измучил, надо сказать.

Время уж поджимало, собирались зрители, а трио все возится. Это сильно могло вывести, но он держался мирно, поглядывая в зал. Никак не явится Шофранка! Что ж за проклятье! Это возмутительная история, как ни глянь, только если не сдерживаться в порывах негодования – невесть чем закончится. Нужно что-то такое, абы из глины новое лицо себе лепить, а правильнее выразиться – маску. Она обязана стать гораздо более интересна людям со стороны, не будет боле состоять из морщин скудной жизни. Приросшую к лицу прежде, оторвать оказалось не так просто, как хотелось бы. Желалось помимо столь благой, как может показаться, цели, еще и въехать пару раз по мордам неучтивых напарников. Приходится лишь медленно вдыхать-выдыхать – нужно уметь не только других учить дисциплине, но и себя в том числе.

Погас наконец свет. Опять полно чужих людей и все какие-то дураки. Иногда ему казалось, что вечное условие при сотрудничестве – выступать первым, ныне не на руку. Дело не в давлении, а в том, чтоб прогадать момент, когда явится взору милая сердцу. Ранее считал – лучше сразу «отстреляться», потом уж пить, да других слушать. Теперь несколько был оконфужен, оглядывал зрителей, всматривался в лица – все не то. Опять пианист вступал криво-косо. Уж чудилось, нервы железными стали, такое терпеть. Хоть самому садись за инструмент. Сколько не меняй аккомпаниаторов, не так играют. Жалко было Нилу Мамонова, вернее сказать, утраченную трудовую силу. Мнилось ему, если мог бы сразу все обязанности коллег выполнять за них – сделал то. Выглядел бы за фортепиано, со скрипкой, при том напевая мелодию, правда, как шут.

В целом, звучали они складно, приятно уху, впустую Собакин нервничал. Ничего удивительного – когда надобно придраться, всегда найдешь к чему. И вот, голос не тот, мелодия глупа, а текст вовсе скуден. У него было вдохновение на хороший вечер, правда сильно сомневался в собственных возможностях, что, стоит заметить, ему несвойственно. Тогда еще оставалась надежда славно выступить, но она постепенно угасала.

Стучали бокалы, лилось вино, кто-то громко смеялся. Люди чавкали, завороженно глядели на друг друга, ворковали пары, но, что самое обидное, не многие слушали людей со сцены. Словно сами для себя музицировали. Мало приятного, да пусть чего хотят делают, важнее, чтоб деньги подавали. Хорошие воспоминания, где Нила жаловали но не платили, преследовали часто, вновь б окунуться в ту искреннюю любовь, а не имеющуюся ныне напыщенность. В кабаре нет карьерного роста, унизительным было строить из себя клоуна за копейки, посему Собакин не часто понимал своих коллег – сам-то имел долю от получки не только пришедших, но и трудящийся. Но не будем разбираться в экономике, то, что это далось ему без труда – без лишнего ясно.

Старался как мог, тянул ноты что есть мочи, дышать местами сложно. Нет-нет, да подергивалась тонкая бровь Нила, замечая как запинается пианист. Без того как агнец выглядит, да и музыка как блеяние. А скрипач, кажется, в свою очередь, урок выучил. Толку, правда, от сего мало. Для большинства барствующих, он лишь мимолетный звук, в который нет смысла вслушиваться. Так что, резонно предположить, что старания все коту под хвост. Никто не смеялся, да и не воспринимал выступающих более, чем за живые декорации. Пиршество шло полным ходом, внимали лишь те, кто приходили одни, а таких было не много. Те, кто оставались в самом ярком и приятном освещении, будто в угол забились. Не хотелось боле натягивать улыбку, словно для себя трудятся. Бросить б все, к чертям собачьим!

Тринадцатый столик, самое излюбленное место Собакина близь сцены, при том и поодаль, как заметил, заняли. Заняли еще и не абы кто – Галя с ее неизменной подругой, кажется, Машей. Как мы уже смогли убедиться, слаб он был на имена. Случалось и такое, что с людьми по несколько раз знакомился (ситуация с Шофранкой, наверное, тому подтверждение), но их забыть явно сложно. Для чего только нагрянули? Им что, медом намазано в этом заведении? И иные кабаре имеются, иль они не знают? Однако, сути это не меняет. Вели б прилично, да не протирали полупрозрачные юбочки на мягких диванах – и дурного не подумал. Перешептывались девушки, шлепая своими ядовито-красными губами, пускали кольца дыма, при том, неприятно поглядывая на сцену. Чудилось, все сговорились вывести его сегодня!

После тягостного, совсем не хорошего, выступления, твердо решил прогнать распутниц со своего места. Не зря, вероятно, такой фамилией награжден! И все же, он, как и многие другие, ее не выбирал. Знал о ее происхождении лишь то, что носители из древнего русского дворянского рода. Еще, в семье Собакиных водились говоры, мол, жена Ивана Грозного – родственница. Быть может, от того причина хладнокровия Нила – от мужа Марфы Васильевной Собакиной? Интересные предположения, только ныне они не занимали голову его. Надобно прогнать безнравственных, а то ишь, как дома разместились! Сядет, да будет пить в предвкушении любимой. Один. Компания для ожидания будет лишней. К тому же, встретить ее таким образом было бы гораздо более романтично. Так, конечно, морально сложнее подготовиться, но лучше чем средь малоприятных личностей.