Чтение онлайн

– Что еще такое?
– недовольно заговорил Ткачев.

– Мы воссоздадим обстановку вчерашнего ужина, каждый припомнит, где он находился, что делал и говорил. И, возможно, тогда я смогу понять, кто же из вас говорит неправду, кто отравил Стасского... Вы согласны, господа? Обещаю, что если эксперимент не удастся, я оставлю вас в покое.

– С трудом верится, - пробурчал Борис.

– Я согласна, - неожиданно произнесла Юлия Львовна, внимательно глядя на Горецкого.

Он поспешно отвернулся.

– Я тоже согласен,- поспешил Сильверсван.

– А я - как все, - улыбнулся Колзаков.

Остальные только кивнули. Горецкий подозвал невесть откуда появившегося Саенко и стал тихо с ним совещаться.

– Нет нигде... трудно искать... татар в деревню понаехало на похороны Мусы... всех не проверишь...
– донеслось до Бориса бормотанье Саенко.

Он отошел в сторону, потому что ему надоели интриги. Украдкой он поглядывал на Юлию Львовну и все думал: она или не она? И если не она, то кто же?

– Итак, - начал Горецкий, - первыми в комнату пришли покойный Стасский и лейтенант. Как я уже говорил, роль Стасского буду играть я. Господин лейтенант, где вы стояли? Примерно здесь?
– Горецкий встал рядом с Ткачевым и окликнул Бориса: - Борис Андреич, когда вы вошли, что вы наблюдали?

Ордынцев вошел в комнату, окинул ее взглядом.

– Стасский стоял чуть левее... так, правильно. А господин лейтенант вполоборота к нему. Когда я вошел, они разошлись. Да, примерно так.

Полковник и лейтенант изобразили мимическую сцену и остановились в разных концах горницы.

– Так, вы стояли там же, где сейчас?
– уточнил Горецкий и сделал пометку на своем листе.
– Теперь вошли Колзаков, Сильверсван и Юлия Львовна. Прошу, входите!

Все трое вошли друг за другом. На открытом лице Колзакова читалась неловкость оттого, что он занят таким глупым несерьезным делом.

Горецкий сверился со своими записями и громко сказал:

– Фатима-ханум, прошу!

Фатима, как обычно закутанная до глаз, вошла в горницу, внесла, как в роковой вечер, хлеб и изюм. Сама ее поза, наклон плеч, Кроме традиционной покорности, выражали скорбь и недавно перенесенное горе. Она поставила тарелки и вышла. Колзаков, вспомнив свою прежнюю реплику, повернулся к гостям и произнес:

– Извините, господа, у нас только два... теперь уже только один приличный бокал. Для самогона и кружки подойдут, а хорошее вино из них пить не годится.

Горецкий заглянул в свои записи и сказал:

– Сейчас Стасский сделал очередной свой выпад... Борис Андреевич его одернул...

– Да, я сказал: "Найдите себе другой объект для насмешек". Стасский сделал вид, что ни над кем не насмехался...

– Потом подошел черед реплики Ореста Николаевича.- Горецкий снова справился со своими записями, затем подошел к Ткачеву и, взяв его за плечо, осторожно повернул: - По-моему, Владимир Антонович, вы стояли немного не так.

Ткачев удивленно взглянул на него, пожал плечами, но подчинился.

– Орест Николаевич, ваша реплика! Сильверсван, наморщив лоб, постарался припомнить свои слова:

– Господа, сейчас не время ссориться. Наш долг забыть разногласия и объединиться перед лицом красной опасности... После моих слов Стасский снова сказал колкость...

– Да, и затем капитан Колзаков открыл бутылку и разлил вино в бокалы. Я попрошу вас, господин капитан, сделать все так же, как и в тот вечер, только вино налить для Юлии Львовны в кружку, - простите меня, сударыня, второго бокала нет, а для нашего эксперимента особенно важен тот бокал, из которого пил Стасский.

Юлия Львовна согласно кивнула. Колзаков открыл бутылку и разлил вино.

– Теперь, господин лейтенант, вы должны начать свое прочувствованное выступление,- обратился Горецкий к Ткачеву,- если вы не вспомните его дословно - не страшно, но постарайтесь двигаться примерно так, как в тот вечер... А вы, господа, поправляйте его, если что-то будет не так.

– Господа, - неуверенно, без прежнего воодушевления начал Ткачев, - в этом году мне не удалось отпраздновать Рождество. На самый праздник пришлась эвакуация из Новороссийска, это было так страшно... Впрочем, вы все это знаете.

– Еще бы, - подтвердил Борис.

– Так вот, - продолжил Ткачев, и голос его постепенно окреп и набрал почти такую же силу, как в роковой вечер,- я предлагаю вам сегодня отпраздновать Рождество. Конечно, это несвоевременно, совершенно не соответствует календарю, но прежде я никогда не пропускал этот праздник. В мирное время вея семья собиралась вокруг елки... В этом был такой уют, покой, такое счастье... Так давайте отпразднуем

Рождество сегодня, вопреки календарю! У нас есть хорошее вино, с нами прекрасная дама.
– Ткачев, как и в первый раз поклонился Юлии Львовне, но она не ответила ему улыбкой.

Лицо ее было напряженно и печально. Горецкий заглянул в свой конспект и сказал чуть театральным голосом:

– Скоро Пасха, а вы Рождество собрались праздновать.
– С этими словами он подал знак Колзакову, и капитан произнес заученно, как старательный гимназист:

– Лейтенант прав,- пусть на дворе весна, и сейчас не время по календарю, но мы с вами отпразднуем Белое Рождество... Крым - это плацдарм, с которого начнется наше наступление.

Колзаков замолчал. В его голосе не было убежденности, которая звучала в прошлый раз, в нем была обреченность и тоскливое равнодушие.

– Рождество-то у нас получилось черным, - мрачно заметил Сильверсван.

– Славно сказано!
– произнес свою реплику Ткачев, и непонятно было, имеет ли он в виду слова Колзакова или Сильверсвана. В голосе его звучала легкая ирония. Он подал кружку с вином Юлии Львовне, а бокал поднял и поднес к губам.

– Что это?!
– воскликнул вдруг Горецкий, шагнув к лейтенанту и в изумлении указывая на бокал в его руке.

Ткачев от неожиданности отшатнулся, рука с бокалом дернулась... Все находившиеся в комнате взглянули туда, куда указывал Горецкий, - на бокал с вином в руке Ткачева.

– Что это?!
– воскликнула Юлия Львовна вслед за полковником.

На глазах у всех происходило чудо: светло-золотистое вино в бокале покраснело как кровь...

– Это - суд Божий,- в наступившей тишине проговорил Сильверсван, - Господь указал нам убийцу, как это бывало в средние века.

Лейтенант Ткачев поднял руку с бокалом и как зачарованный уставился на рубиновую жидкость. Глаза его расширились от ужаса.

– Что... что это?!
– тихо проговорил он, повторив тот же бессмысленный вопрос.